Морщась от боли, она взобралась на сиденье дивана, выбросила использованный магазин, вставила следующий, предпоследний, и вскинула глок.
В двери показались двое. Держа в руках винтовку и дробовик. Людивина не успела выстрелить, как они открыли огонь.
Выстрел картечью за долю секунды снес Априкану полголовы, размазав кости черепа, плоть и мозг по целому участку стены.
Людивина спустила курок, два раза быстро, потом еще дважды. В десяти сантиметрах от лица оторвался кусок дивана, что-то царапнуло по щеке, но она даже не моргнула.
Еще два выстрела.
Внезапно все стихло, на полу остались тела двух непрошеных гостей и тело полковника.
66
Людивина подперла остатки двери всей мебелью, которую успела нагромоздить, пока Микелис перетягивал рану на бедре, самую серьезную.
Потом они подсчитали оставшиеся боеприпасы. С учетом того, что они собрали с трупов, можно было выдержать небольшую осаду.
Но оба понимали, что не смогут держаться до бесконечности. Они были ранены, окружены, измотаны.
Из коридора доносились голоса других людей, занимавших позицию. Каждый раз, когда Людивина или Микелис выпрямлялись, чтобы заглянуть в зияющие окна, они видели фигуры людей, бегущих по улице, по переходам и забегающих в здание напротив.
Десятки и десятки охотников собирались и готовились к бою.
Со всего города съезжались снегоходы.
Попытка взять полицейских наскоком обошлась слишком дорого.
Теперь противник окружал их со всех сторон.
Ни Микелис, ни Людивина не видели возможности вырваться.
Комната располагалась слишком высоко, чтобы они могли спрыгнуть, а сползти по фасаду, как сделала она с Сеньоном, криминолог бы не смог. К тому же они стали бы удобной мишенью для стрелков, засевших в домах напротив.
Они оказались в ловушке. Приходилось передвигаться ползком.
Рано или поздно дверь рухнет, и на этот раз противник, несомненно, одержит верх.
Они сидели так уже два часа, скованные ужасом, не понимая, что делать. Два часа борьбы со страхом, болью и отчаянием.
Раны у Микелиса все еще кровили, у Людивины жгло в груди и от малейшего движения на глаза наворачивались слезы.
Криминолог сжал ее руку. Он был бледен, в испарине, несмотря на холод и ветер, задувавший отовсюду.
– Не сдавайтесь им живой, – сказал он слабым голосом.
У нее сжалось горло, она едва сдержала рыдание:
– Не надо так говорить!
– Это правда, Людивина. Вы знаете, на что они способны.
– Мы выпутаемся.
Он неотрывно смотрел на нее своими серыми глазами, и ей впервые показалось, что эти глаза – прекрасны. Он медленно покачал головой.
– Не хочется умирать, – тихо сказал он.
– Верьте мне, Ришар, вы еще увидите жену и детей.
Его дыхание было тяжелым.
Он пожал ей руку и умолк, но взгляд его высказал все остальное.
Небо розовело.
Ветер выстудил квартиру, покрыв тела убитых тонкой пленкой инея.
Людивину и Микелиса ждала та же участь.
Рядом лежал Априкан, неузнаваемый из-за отсутствия верхней половины головы.
С рассветом улица зашевелилась. Молодая женщина подползла к окну. Микелис попытался удержать ее, но она отстранилась и, несмотря на боль в сломанных ребрах, привстала.
Снегопад почти прекратился. Буря стихла.
Внизу, метрах в двадцати от них, остановился пикап. Его заднюю площадку заполняли канистры с бензином.
– Они хотят нас поджечь, – поняла она. – Они сделают все возможное, чтобы выкурить нас отсюда.
Подошли люди, чтобы разгрузить пикап, и Людивина заметила чуть в стороне Маркуса Локара, руководившего этим действием.
Надежды нет, Микелис прав. Даже их призыв о помощи оказался безрезультатным. Людей слишком много. Слишком много у них оружия. Слишком решителен настрой. Даже если бы все полицейские Радиссона разом явились сюда, загнанные в угол Маркус Локар и его соратники будут сражаться до последнего, они не сдадутся. Они расстреляют всех подчистую, за несколько минут уничтожат четыре или пять жалких полицейских машин, а затем устроят свой апокалипсис. С такими людьми, как они, нужно ждать худшего. Они не умрут по-тихому в своих углах, как обычная развенчанная секта. Нет. Они нанесут удары повсюду. Мощные удары. Чтобы уйти с треском. Чтобы оставить свой след. Запугать общество, которое покарало их даже здесь. Они устроят массовые убийства.
Людивина подползла ко входу и приподняла один из трупов, чтобы забрать дробовик. Он был снабжен оптическим прицелом. Она вернулась к окну, все еще стискивая зубы, слезы боли стояли в глазах.
– Что вы делаете?
– Там внизу Локар.
Микелис вздохнул.
Людивине уже нечего было терять, нечего беречь. Ее жизнь закончится здесь. Где нет никакой цивилизации. И никаких моральных ценностей. Оставалось действовать. Даже если это станет ее последним поступком на земле. Действовать.
Она прижала ружье к плечу, тщательно прицелилась, сквозь боль задержала дыхание и выстрелила.
Три раза.
Люди на улице бросились в снег.
Крышка бензобака на пикапе была очень маленькой. Людивина понимала, что ее идея безумна, что шанс на успех ничтожен, но стоило попробовать. Если бак полон, ничего не выйдет. Зато если он не полон, то внутреннее пространство, насыщенное парами бензина, только и ждет искры, щелчка раскаленной пули о металл, чтобы все…
Указательный палец снова нажал спусковой крючок, чтобы выпустить еще одну пулю.
Пикап взлетел на воздух в огромном огненном шаре.
Людивина спряталась за стену.
– Я не отступлю ни на шаг, – сказала она. – Если они хотят моей шкуры, им придется дорого заплатить.
Когда облако взрыва рассеялось, она выглянула.
Локар лежал на снегу, над ним склонились трое, одна из них – женщина. Из-под него растекалось красное пятно.
Он еще что-то говорил.
Мужчины очнулись, и две канистры с бензином, которые кто-то успел вынести из машины до взрыва, поспешно исчезли внутри здания.
Наступал момент истины.
Людивина не желала принимать такую смерть.
Надо ждать до последней минуты, но сделать попытку прорваться. С оружием в обеих руках. Если понадобится, она выпрыгнет из окна, но капитулировать не станет.
С крыши соседнего здания раздался выстрел, и пуля просвистела прямо над ухом. Людивина тут же распласталась на полу. Кровь потекла по шее.
Задело кожу под волосами.
Последовали еще два выстрела, и, словно по команде, около десятка стволов присоединились к общей какофонии, чтобы разнести квартиру в щепки. Французы оказались в центре страшного циклона, вокруг них кружился водоворот пыли, штукатурки, опилок, поролона, снега, раскаленного свинца и крови.
И вдруг стрельба прекратилась. Наступило затишье.
Микелис и Людивина лежали, вжавшись в пол, закрыв уши руками, совершенно ошеломленные яростью атаки.
Девушка поняла, что это был отвлекающий маневр, чтобы поджигатели успели подготовить ловушку. Она знала, что это конец.
Языки пламени поползут вверх, температура повысится, они начнут задыхаться и будут обречены либо умереть здесь, либо выйти под пули противника.
Она ждала потрескивания первых языков пламени, поклявшись себе, что это станет сигналом к прыжку.
Им не удастся зажарить ее живьем. Не выйдет. Она не хотела умирать, не хотела мучиться, не хотела уйти насовсем. Она хотела жить. Смеяться, плакать, есть, влюбляться, ощущать всей кожей и всеми чувствами простые радости и горести жизни. Жизнь не успела ей надоесть. Людивина закрыла глаза.
«Никто и никогда не бывает готов к смерти. Никто».
Если для нее, как и для остальных – Априкана, Микелиса, Сеньона – все должно закончиться здесь, она устроит им последний сюрприз, они ее попомнят. Ей хотелось умереть достойно. С поднятой головой.
Она крепче прижала к себе оружие. Слезы стекали по носу.
Людивина сжала кулаки и приготовилась собрать все свое мужество. Оно ей понадобится.
Она сглотнула слюну и обернулась посмотреть на Микелиса.
Он моргал и тяжело дышал. Ему было плохо и так же страшно, как и ей. Они встретились взглядом.
Оба знали, что все кончено. Их жизненный путь завершится здесь, с рассветом.
Оставалось только решить как.
Он протянул ей руку – пальцы покрывала засохшая кровь.
Она взяла его ладонь и сжала со всей силы.
Он кивнул.
– Сейчас, – тихо сказал он. – Сейчас самое время.
Людивина приподнялась на локтях.
Она отбросила все надежды. Нужно просто решиться, встать на ноги и сделать то, что они задумали. Людивина поняла: чтобы умереть, не нужно мужества, достаточно расстаться со всякой надеждой.
И вдруг небо загудело.
На бреющем полете пронеслись два вертолета.
67
Канадская королевская жандармерия в считаные минуты заполнила Валь-Сегонд. Из десятка внедорожников и четырех вертолетов во все стороны выскакивали люди.
Два бронетранспортера въехали в поселок и через громкоговорители приказали всем сложить оружие.
Людивина не могла поверить. Это невозможно. Они не могли так быстро все организовать. Происходящее не укладывалось в голове.
Первый выстрел словно поджег бочку с порохом.
В одно мгновение весь поселок стал полем битвы.
В течение долгих часов из засады велась непрекращающаяся стрельба, у местных снайперов, казалось, были неисчерпаемые запасы пуль. Канадской жандармерии не оставалось иного выхода, как принимать ответные меры.
С помощью приборов тепловидения, установленных на борту вертолетов, снайперов ликвидировали одного за другим.
Целые здания пылали, и Людивина с бессильным ужасом смотрела, как некоторые семьи предпочитали смерть, лишь бы не сдаться властям.
Девушка вспомнила о Сеньоне, и у нее сжалось сердце, перехватило горло. Только бы он успел спрятаться, укрыться от пламени.
Видя, что Микелису становится все хуже, она рискнула схватить какие-то остатки простреленной простыни и прицепила ее к винтовке, которую выставила в одно из окон.