[758]. Рахимбаев, как и Ходжибаев, происходил из Худжанда. Он высоко поднялся в иерархии КПТ в качестве узбека. Поражение во фракционной борьбе, опять же от рук Ходжаева, привело к его отъезду в Москву, где он трудился на незначительных должностях. Рахимбаев вернулся в Среднюю Азию лишь в 1933 году, на этот раз в качестве таджика, чтобы заменить Ходжибаева на посту главы Совнаркома Таджикистана. В новой республике очутилось немало партийных работников, обвиненных в группировщине и интригах. В первые годы существования Таджикистана им в основном руководили люди, оказавшиеся там случайно.
Р. М. Масов отмечал, что, читая документы о размежевании, и не догадываешься о существовании таджиков. Исследователь прав, но причина этого не в «беспринципной, а точнее говоря, преступной по отношению к таджикскому народу, соглашательской, предательской позиции таджикской подкомиссии» [Масов 1991: 47], как он полагает. Мы можем изложить суть вопроса несколько иначе. В 1924 году в Средней Азии проживало значительное персоязычное население, но не таджикская нация. Более того, не было даже таджикского национального движения, которое могло бы выступить от имени потенциальной нации, сделать заявку на ее существование и бороться за ее признание. В отсутствие такого признания единственным, что отличало людей, говоривших по-персидски, от их тюркоязычных соседей, был язык, который никогда не становился маркером национальной идентичности или узловым пунктом мобилизации для персоязычных жителей Туркестана. В 1924 году таджики действительно не существовали как нация.
Строительство таджикской культуры
Первоначальная узбекская инициатива о создании Таджикской АО предполагала, что кадровым резервом для «Восточно-Бухарской Таджикской области»[759] станут городские таджики Узбекистана. Центром таджикского книгоиздания, где ведущую роль играли различные эмигранты, в течение нескольких лет оставался Самарканд. Центральным деятелем таджикской культуры был Айни – крупнейший среднеазиатский автор, писавший на персидском языке (хотя он писал и на узбекском); именно он впервые использовал термин «таджикский язык» и поставил себе целью дифференцировать его от персидского. Именно Айни почти в одиночку создал корпус таджикской литературы, написал на протяжении своей на удивление плодотворной жизни множество рассказов, романов и исторических произведений. (Жизнь эта также удивительна тем, что не была насильственно прервана в 1938 году.) Современники признали его выдающимся таджикским интеллектуалом, однако почти всю жизнь Айни прожил в Самарканде, переехав в Душанбе всего за несколько месяцев до кончины, в 1954 году. Второй по значению фигурой в таджикской культурной жизни этого периода был еще один эмигрант, Абуль Касим Лахути, ветеран политических потрясений в Иране, бежавший в Советский Союз после разгрома дерзкого восстания в Тебризе в 1922 году[760]. Лахути провел три года в Москве, где продолжал писать, но помимо этого нашел работу в Издательстве народов СССР, возглавляемым тогда Тюрякуловым. Лахути быстро приобрел известность как советский писатель: в Москве издали сборник его стихов, посвященных революционной эпохе в Советском Союзе, и Чулпан перевел их на узбекский язык. В 1925 году Лахути был направлен в Душанбе в качестве начальника агитпропотдела Таджикского обкома и провел там пять лет[761]. Еще один изгнанник, индийский революционер Нисар Мухаммад, занял пост наркома просвещения[762]. Наконец, ни одно повествование о первых годах существования таджикской литературы не может быть полным без упоминания имени самого Фитрата, который после десятилетнего периода отречения вернулся к таджикскому языку.
Именно Фитрат явился зачинателем современной прозы в среднеазиатской персидской литературе. Его персоязычные сочинения, созданные до 1917 года, были новыми не только по содержанию, но и по стилю [Айни 1926: 531]. Фитрат не злоупотреблял витиеватыми конструкциями, привычными для персидской литературной традиции, а следовал новым принципам простоты, непосредственности и близости к разговорному языку, получившим распространение и в современной иранской литературе. Однако в 1917 году он отказался от персидского языка и ничего не публиковал на нем до 1927 года, когда написал пьесу о бухарском крестьянском мятеже 1880-х годов «Восстание Восе» («Шўриши Восеъ»). Параллельно Фитрат работал над «Арсланом» – узбекоязычной пьесой о земельной реформе, появившейся в том же году. Возвращение Фитрата на ниву персидского языка было обусловлено суровыми обличениями в предполагаемом пантюркизме, которым подвергались он и его труды. Сочиняя на таджикском языке, Фитрат получил возможность избежать преследований новоявленных советско-узбекских «работников культуры» и опровергнуть обвинения в пантюркизме. После 1927 года литературная деятельность Фитрата (когда «идеологический фронт» со все большим ожесточением теснил дореволюционную интеллигенцию, как мы увидим в следующей главе) сосредоточилась на персидских темах. Это тоже была разновидность ссылки, и случай Фитрата во многом аналогичен случаю Мухиддинова. Политические осложнения в Узбекистане вернули Фитрата в мир персидской литературы, которую ныне окрестили таджикской.
Тем не менее создание Таджикистана действительно привело к отступлениям от чагатайского проекта, поскольку многие персоязычные интеллектуалы стали называть себя таджиками; среди них были литературные ветераны, такие как старый друг и коллега Айни Абдулвахид Мунзим и маститый Саид Ризо Ализаде. Иные же ранее участвовали в узбекской культурной жизни и считали себя узбеками. Крупными таджикскими деятелями стали Ходжи Муин, в 1917 году критиковавший Фитрата за то, что он писал на персидском языке, и самаркандец Туракул Зехни (1892–1983) – делегат Республиканской Конференции по узбекской орфографии в 1923 году[763]. Родившийся в Самарканде Нарзулло Бекташ (1900–1938) до 1926 года являлся завзятым последователем чагатайства. Он взял себе псевдоним в честь известного анатолийского суфия и даже отрицал, что в Самарканде вообще есть таджики. Мы не знаем, что заставило его изменить мнение, однако в 1928 году он переехал в Душанбе, где занимал ряд важных редакционных постов [Набиев 2004]. Были и те, кто только недавно вошел в литературную жизнь. Поэт Пайрав Сулаймони (1899–1933) происходил из состоятельной бухарской семьи. Учился в иранской школе в Мерве, во время революции поступил в русское реальное училище в Кагане. Работал в советских учреждениях Ташкента и Самарканда, где и закончилась его короткая жизнь. В Таджикистане он никогда не жил [Табаров 2013]. Джалол Икрами (1909–1993) родился в видной бухарской семье кади, разоренной революцией. В 1927 году он все еще считал себя узбеком, но писал на обоих языках. Встреча с Айни привела к тому, что первый рассказ Икрами, в то время бухарского студента, был опубликован в журнале «Рахбари даниш». Он переехал в Душанбе лишь в 1930 году [Икроми 2010: 32–33]. Все вместе эти писатели составляли осознающую себя таджикской интеллигенцию, которая многое сделала для формулирования параметров таджикскости.
Эти люди осуществляли свою деятельность в таджикской литературной сфере, также возникшей в результате образования Таджикской АССР. Со времени закрытия «Шулаи инкилоб» в конце 1921 года в Средней Азии не выходило ни одного издания на персидском языке. Процесс национального размежевания привел к основанию в августе 1924 года в Самарканде газеты «Овози точик» («Голос таджика»). В декабре она стала органом Таджикского ЦК партии, но на протяжении еще двух лет продолжала издаваться в Самарканде и зачастую не доходила до Таджикистана. В конце концов помощь пришла извне: из Казани в Душанбе для создания таджикского издательства («Нашри точик») были привезены наборщики и арабский шрифт для печатного станка[764]. Вскоре в дополнение к «Овози точик» появились иллюстрированный сатирический журнал «Мулло Мушфики», названный в честь мятежного деятеля культуры прошлого, и журнал для широкого круга читателей «Рахбари даниш» («Путеводитель по знаниям»), предназначавшийся для учителей, но помимо этого задуманный как площадка для обсуждения вопросов таджикской национальной идентичности[765]. Эти три издания, финансируемые государством, поскольку статус Таджикистана как автономной республики давал ему право на них, сыграли основополагающую роль в формировании таджикской идентичности. Они привлекли к сотрудничеству ряд писателей – представителей персоязычного населения Средней Азии.
И все же облик таджикской культуры с самого начала был не совсем ясен. В своих ранних, появившихся еще до образования Таджикистана сочинениях по таджикскому вопросу Айни использовал слово «таджик» лишь применительно к «горным таджикам». «Всем известно, что туркестанские таджики отстают от остальных в смысле знаний и образования», – писал он в сентябре 1924 года. Поэтому образование было «вопросом жизни и смерти для таджикской нации [каем]»[766]. Обучение должно было вестись на «языке таджиков гор», а не на языке городов, который был непонятен простым горцам.
Язык горных таджиков – это простой персидский язык, лишенный иранской церемонности, без примеси непонятных арабских слов и соответствующий морфологии персидского. Правда, их произношение кажется городским персам [форсиёни шсцрй] исковерканным. И все же в действительности оно чистое и соответствует правилам. Такой язык понимают от Фаргара и Мастчоха до Каратегина и Дарваза [то есть по всей Таджикской Республике]