Она не распечатала конвертов и потягивала вторую порцию виски, также рассматривая Флориду и Бильярдный Шар.
— Когда ты улетаешь?
— Завтра, едва забрезжит утро.
— Боже, ты стал поэтом.
— Нет, я стал тем, чем есть.
— Это я и говорю.
— Не думаю, но приятно было провести время в вашем обществе.
— Становится прохладно, — она допила виски.
— Да.
— Нужно согреться.
— И я не прочь.
Я выкинул сигару, мы поднялись, и она поцеловала меня. Я обвил рукой ее голубую искрящуюся талию, и мы покинули бар. Пройдя под аркой, мы вернулись в дом, который вскоре должны были покинуть.
Очевидно, состояние, которое я приобрел на пути к себе настоящему, сделало меня тем, чем я стал, то есть в некотором роде параноиком. Но нет. Это слишком просто.
Таким образом я легко бы мог объяснить приступы малодушия, посещающие меня всякий раз, когда я покидаю Вольную. После чего можно повернуть на сто восемьдесят градусов и сказать, что это совсем не паранойя, так как действительно имеются люди, жаждущие добраться до моей глотки. И поэтому я один вместе с моей планетой могу противостоять любому правительству или отдельному лицу, если они пожелают до меня добраться. Им придется убить меня, а это весьма дорогостоящее предприятие, так как повлечет разрушение целой планеты. И даже на этот крайний случай у меня приготовлен запасной выход — правда, его не приходилось пока испытывать в рабочих условиях.
Нет, настоящая причина беспокойства не в мании преследования, а в обычном страхе перед смертью и небытием, что присуще всем людям, но в данном случае усилено в несколько раз. Хотя однажды я все-таки приподнял завесу за краешек и что это было — объяснить не могу. Но оставим этот предмет. Сейчас во всей обитаемой Вселенной только я да несколько секвой остались живым анахронизмом двадцатого века в нынешнем тридцать втором. Но, обладая бесстрастной пассивностью этих представителей растительного царства, я на собственном опыте убедился, что, чем дольше живешь, тем сильнее тебя охватывает чувство смертности всего живого. Следовательно, стремление выжить, занятие, о котором я раньше рассуждал только в терминах теории Дарвина и относил к развлечениям низших видов, становится основной заботой. А джунгли теперь стали значительно сложнее, чем во времена моей молодости. Теперь у нас полторы тысячи обитаемых миров, на каждом — собственные способы лишить человека жизни, чрезвычайно легко экспортируемые в эпоху, когда путешествие между небесными мирами на требует времени вообще. Добавьте к этому семнадцать внепланетных разумных рас, четыре из них, как мне кажется, превосходят людей в умственном отношении, а семь или восемь — также дураки, как и люди, ’ и у них тоже свои способы лишать разумное существо жизни, мириады обслуживающих нас машин, ставшие такими же привычными, как автомобиль в мою молодость, — и они по-своему способны убивать людей, плюс новые болезни, новые виды оружия, новые яды и новые хищные животные, новые предметы ненависти, жадности, похоти и прочих пагубных привычек — и они тоже могут убивать. Потом есть еще множество, превеликое множество мест, где ничего не стоит потерять драгоценную жизнь. Я видел и сталкивался с множеством образцов этого нового богатства в силу моего несколько необычного занятия, и только двадцать шесть других людей во всей Галактике могут знать о них больше, чем знаю я.
Поэтому мне страшно, хотя никто не стреляет в меня сейчас, как тогда, за две недели до моего прибытия в Японию, куда меня направили на отдых и лечение, и где я увидел Токийский залив. Когда же это было? Да, двенадцать веков назад. Недолгий срок. Всего лишь жизнь.
Я улетел в самый темный предрассветный час, ни с кем не прощаясь. Правда, я помахал рукой неясной фигуре в контрольной башне, и фигура помахала мне в ответ, когда, припарковав свой багги, я пересекал взлетное поле. Но для него я тоже был только смутным силуэтом. Я нашел док, где припала к плитам покрытия «Модель-Т», поднялся на борт, уложил вещи и посвятил полчаса проверке бортовых систем, затем вышел наружу, чтобы осмотреть фазоизлучатели. И закурил мятную сигарету.
Небо на востоке пожелтело. Из-за далеких гор на западе докатился раскат грома. По небу ползло несколько тучек, и звезды все еще цеплялись за выцветшее ночное небо. Теперь они больше походили на капли росы, чем на конфетти.
«Нет, — подумал я, — сегодня этого не случится».
Запели птицы. Откуда-то появился серый кот, потерся о мою ногу и удалился в сторону птичьих голосов.
Бриз сменил направление, теперь он дул с юга, просачиваясь сквозь шелестящий фильтр леса на дальнем конце поля. Ветер нес утренние запахи влажной земли и живой листвы.
Когда я в последний раз затянулся сигаретой, небо уже порозовело. Большая голубая птица села на мое плечо. Я погладил ее хохолок и отправил своей дорогой.
Я шагнул к кораблю…
Носок ботинка зацепился за торчащий из плиты болт, и я едва не упал. Но успел ухватиться за распорку. И все-таки я упал на одно колено. И не успел подняться, как маленький черный медведь уже лизал мне лицо. Я почесал его за ухом, погладил по голове, потом хлопнул по огузку и встал на ноги. Медведь повернулся и направился в лес.
Я попытался сделать еще один шаг, но тут оказалось, что мой рукав зацепился в том месте, где распорка пересекалась со стойкой.
Пока я освобождал рукав, на плечо мое села еще одна птица и целая стая неслась из леса. Сквозь их крики я услышал новый раскат грома.
Все-таки это началось. Я как угорелый бросился к кораблю, едва не споткнувшись о зеленую крольчиху, сидевшую на задних лапках у люка и следившую за мной розовыми близорукими глазами. По плитам люка ко мне заскользила стеклянная змейка, прозрачная и сверкающая.
Я забыл пригнуться, стукнулся головой о верхний край люка и отшатнулся. За лодыжку меня схватила русошерстая обезьянка, подмигивая мне голубым глазом.
Похлопав ее по макушке, я высвободился. Обезьянка оказалась сильнее, чем я предполагал.
Я проскочил в люк, но крышку заело.
К тому времени, когда я наладил крышку, пурпурные попугаи выкрикивали мое имя и стеклянная змейка пыталась пробраться на борт.
Тогда я нашел электроввод и воспользовался им.
— Ну ладно, черт вас побери! — прокричал я. — Я улетаю! До встречи! Я вернусь!
Засверкала молния, грянул гром, в горах начиналась гроза, и она двигалась в мою сторону. Я освободил крышку люка.
— Уходите с поля! — крикнул я и захлопнул крышку.
Я задраил ее намертво, плюхнулся в кресло управления и задействовал все системы.
На экране я увидел, как уходят звери. Через поле протянулись клочья тумана и первые капли ливня застучали по корпусу.
Я поднял корабль, началась гроза.
Я миновал ее, вышел из атмосферы и лег на нужную орбиту, чтобы установить курс.
И так вот каждый раз, когда я покидаю Вольную, а покидать ее я стараюсь незаметно, без прощания. Но у меня ничего не выходит.
Как бы то ни было, а приятно чувствовать, что тебя где-то ждут.
В соответствующий момент я покинул орбиту и начал удаляться от Вольной. Несколько часов подряд меня мутило и руки ходили ходуном. Я выкурил слишком много сигарет, и во рту пересохло. Там, на Вольной, я отвечал за целый мир и целый мир хранил меня. Теперь я сам выходил на большую арену. На какой-то миг я и в самом деле решил вернуться домой.
Потом я вспомнил о Кати и Марлинге, о Рут и Нике — давно умершем карлике, и о брате Чаке, и, ненавидя самого себя, продолжал приближаться к точке фазоперехода.
Это случилось внезапно, едва только я вошел в фазу и корабль переключился на автопилот.
Я начал хохотать, и чувство пренебрежения опасностью охватило меня, совсем как в старые времена.
Ну и что, если я погибну? Для чего необычайно важного я живу? Развлекаться с наемной куртизанкой? Черта с два! Рано или поздно все мы попадем в Токийский залив, не исключая меня самого, — это я прекрасно понимаю. Пусть лучше костлявая старуха настигнет меня на пути к чему-то хоть в малой доле благородному. Это лучше, чем, подобно цветку в кадке, дожидаться, пока кто-то не вычислит способ прикончить меня в собственной постели.
И тут на меня нашло…
Я затянул старую литанию, написанную на языке более древнем, чем человечество. Впервые за многие годы я пел ее, потому что впервые за многие годы чувствовал себя к этому готовым.
Казалось, свет в кабине померк, хотя я знал, что светильники горят, как всегда, ярко. Казалось, что указатели приборов на панели управления уплыли вдаль и превратились в горящие глаза ночных хищников, следящих за мной из темноты леса. Мой голос теперь, казалось, уже не принадлежал мне и звучал как голос другого человека, сидящего передо мной. И в своем сознании я последовал за ним.
Потом к пению присоединились другие голоса. Мой голос вскоре исчез, но остальные продолжали звучать, слабые, высокие, замирающие, будто несомые бесплотным ветром. Они едва доносились до меня, почти никуда не звали. И вокруг были еще голоса, и не приближаясь и не удаляясь, где-то впереди брезжило слабое зарево, как закат в пасмурный день. Я понимал, что все это мне только снится и что я могу проснуться, если захочу. Но я не хотел. Я двинулся на запад.
Через некоторое время я оказался на гребне утеса и дальше идти не мог. Надо мной было бесцветное, как в сером сне, небо, передо мной была вода, водное пространство, и я не мог его пересечь. Вода тоже была бесцветной, но иногда вдруг вспыхивала искрами, туманные видения то появлялись, то исчезали над волнами, и вдали от места, где я стоял, наполовину вытянув одну руку, там, где скала вздыбилась на скалу рядами промозглых террас, в окружении гранитных бастионов, где окутанные туманом башни указывали острыми пальцами в небо, в сердце айсберга из полированного эбена, я узрел источник пения — и холод тронул мне шею, и волосы, наверное, встали дыбом.
Я видел тени мертвых, то плывущие, как клочья тумана, то стоящие неподвижно, наполовину скрытые скалами. И я знал, что это мертвые, потому что среди них я видел карлика Ника, и телепата Майка Шендона, того, что едва не поверг во прах мою империю и которого я прикончил собственными руками, и там же был мой старый враг Данго Нож. И Коткор Боджис, человек с мозгом компьютера, и леди Карли с Алгола, которую я любил и ненавидел.