ил Хасана за запястья. Он попытался развести ему руки в стороны. Попробуйте представить себе, что вы в клетке и пытаетесь голыми руками разогнуть ее прутья.
Я пересек комнату, то же сделали еще несколько человек. Это оказалось очень своевременно, так как Хасан наконец-то заметил, что кто-то стоит перед ним, и уронил руки. Затем он вытащил клинок с длинным лезвием из-под своего плаща.
Пустил бы он его против Доса или против кого-нибудь другого — дело темное, потому что в этот момент Миштиго закупорил свою бутылку с кокой большим пальцем и ударил ею Хасана около уха. Хасан упал лицом вперед. Дос подхватил его, а я вырвал клинок из пальцев убийцы, после чего Миштиго продолжил прерванное занятие — приканчивать свою бутылку коки.
— Интересный обряд, — заметил через мгновение веганец. — Я никогда не подозревал, что у этих обитателей гавани такие сильные религиозные чувства.
— Это просто указывает на то, что вам ни в чем и никогда не следует быть абсолютно уверенным, не так ли?
— Да, — жестом он указал в сторону зрителей. — Все они пантеисты!
Я покачал головой.
— Нет. Это первобытные анимисты.
— Разве между этими религиями существует какая-нибудь разница?
— Придется объяснить. Вот эта бутылочка коки, которую вы только что осушили, займет место на алтаре, или «пе», как они его называют, как сосуд для Ангилсоу, поскольку она испытала темно-мистическое столкновение с этим богом. Вот так пантеист трактует то, что сейчас произошло. А вот анимисты могут даже сойти с ума от того, что кто-то незваный появился во время церемонии и стал причиной беспокойства вроде того, которое мы только что совершили. Анимист, возможно, будет доведен до такого состояния, что принесет в жертву непрошеных гостей, поразбивав им головы подобным же образом, но теперь, уже торжественно выполненным способом, и швырнув их тела в дальний закуток бухты. Это будет жертва Агве Вейс — морскому божеству. Следовательно, лучше мне не объяснять Мамаше Джулии, что все эти люди, которые стоят вокруг и глядят на нас, являются анимистами. Простите меня, я отлучусь на минутку…
Все на самом деле было не так уж плохо, но мне хотелось слегка встряхнуть его. Думаю, что мне это вполне удалось. После того как я извинился перед хозяевами и пожелал им доброй ночи, я подхватил Хасана. Он изрядно похолодел, и я был единственным, кто был достаточно сильным, чтобы тащить его.
На улице, кроме нас, никого не было. Огромная ослепительная ладья Агве Вейс пересекла волны где-то у самого восточного края мира, расплескав по небу все его любимые цвета.
Дос Сантос шел рядом со мной.
— Пожалуй, вы были правы. Нам, наверное, не следовало приходить.
Я не удосужился ответить ему, но Эллен, которая шагала впереди всех с Миштиго, остановилась, обернулась и сказала:
— Чепуха! Если бы не пошли, то никогда не стали бы зрителями этого замечательного драматического монолога без слов.
К тому времени я почти догнал ее. Обе ее руки взметнулись и обхватили мое горло. Она не собиралась усиливать давление, но корчила ужасные гримасы.
— Я одержима Ангилсоу, — дурачилась она, — и вы это сейчас почувствуете! О-о!
Она рассмеялась.
— Отпустите мое горло, или я швырну на вас этого араба, — спокойно произнес я, сравнивая каштановый цвет ее волос с пунцово-оранжевым цветом неба над нею. — Он, между прочим, очень тяжелый.
Затем, секундой раньше, чем отпустить, она усилила хватку, причем намного сильнее, чем мгновение назад, но я знал, что это шутка. Еще через мгновение она опять оказалась рядом с Миштиго, и мы снова двинулись в путь.
Что ж, женщины никогда не дают мне пощечин, потому что я всегда успеваю подставить лицо нужной щекой, а они боятся лишая. Поэтому, как мне кажется, им остается единственное в этом случае — слегка придушить меня.
— Ужасающе интересно, — сказала Красный Парик. — Очень непривычное ощущение. Будто внутри меня что-то танцевало вместе с ними. Странное это ощущение. Я, по сути дела, не люблю танцы — какого угодно рода…
— Какой у вас акцент? — прервал я ее. — Никак не могу определить, какой местности он соответствует.
— Сама не знаю, — засмеялась она. — Я в некотором роде франко-ирландского происхождения. Жила на Гебридах, потом в Австралии, Японии…
Хасан застонал и напряг мышцы. Я ощутил резкую боль в плече.
Я усадил его у порога какого-то дома и стал вытряхивать из него различные орудия его ремесла. Здесь были два метательных ножа, еще один кинжал с тяжелой рукояткой, длинный охотничий нож с зазубренным лезвием, шнурки-удавки и небольшая металлическая коробка, содержавшая различные порошки и пузырьки с жидкостями, которую я опасался проверять. Мне очень понравилась острая свайка, и я оставил ее себе…
На следующий день, вернее, вечер, я поил старого Фила, чтобы прихватить его с собой, намереваясь использовать его в качестве оплаты за допущение в свиту Дос Сантоса в «Ройяле». Рэдпол все еще относился к нему с почтением, считая его чем-то вроде второго Ома Нейка — сторонника возвращения к старому, хотя он начал убеждать в своей непричастности к этому движению еще полвека назад, когда напустил на себя мистицизм и респектабельность.
В то время как его «Зов Земли», по всей вероятности, лучшее из всего, что он написал, гремел по всей матушке-Земле, увидели свет несколько статей о Возвращении, что помогло вызвать именно то волнение, которое я сам хотел начать.
Сейчас он может сколько угодно отрекаться от этого, но тогда он был настроен возмутителем спокойствия, и я уверен, что он и сейчас с удовольствием вернулся бы к своей прежней мысли.
Кроме того, мне нужен предлог: я хотел бы посмотреть, как чувствует себя Хасан после прискорбной взбучки, которую он получил на «хоупфере». На самом же деле я жаждал получить возможность переговорить с этим арабом и выяснить, что он соблаговолит, если только найдет нужным, рассказать мне о своем последнем поручении.
Идти от здания Управления до «Ройяла» было совсем немного. У нас с Филом ушло всего семь минут неспешного шага.
— Вы закончили писать элегию в мою честь? — спросил я.
— Я все время работаю над ней.
— Вы повторяете это добрых двадцать лет. Мне хотелось бы, чтобы вы поспешили, потому что я боюсь, что не смогу прочесть ее.
— Я бы мог показать некоторые другие отличные вещи, посвященные Лорелу, Джорджу, даже одна в честь Дос Сантоса. У меня есть еще множество знаменитых имен. Ваше же для меня представляет загадку.
— Почему?
— Мне хочется, чтобы она была современной. Вы же не стоите на месте, все время что-то делаете, меняетесь…
— Вы не одобряете этого?
— У большинства людей хватает благодушия совершить что-либо в течение первой половины своей жизни и остановиться на достигнутом. Элегия в их честь не представляет для меня особых хлопот. У меня их полным-полно. Но я опасаюсь того, что ваша элегия будет совершенно не соответствовать вашему облику на тот момент, когда она будет закончена. Такая работа меня не устраивает. Я предпочитаю обдумывать тему на протяжении многих лет, тщательно взвешивая все стороны человеческой индивидуальности, не подгоняя себя. Вы, люди, чья жизнь подобна песне, вызываете у меня тревогу. Я считаю, что вы пытаетесь вынудить меня написать о вас нечто эпическое, а я становлюсь слишком стар для этого. Иногда я что-то упускаю.
— Я полагаю, что вы становитесь несправедливым, — сказал я ему. — Другим уже посчастливилось прочитать оды в их честь, а на мою долю досталась лишь пара эпиграмм.
— Могу вам сказать, что у меня есть предчувствие, что я совсем скоро закончу элегию в вашу честь. И я постараюсь своевременно прислать вам экземпляр.
— О! А откуда у вас такое предчувствие?
— Разве можно определить источник вдохновения?
— И все-таки расскажите…
— Это пришло мне в голову, когда я размышлял. Я тогда составлял элегию для одного веганца — просто, разумеется, чтобы поупражняться. И вот тут я понял, что думаю о том, что скоро закончу элегию в честь грека, — он на мгновение задумался. — Представьте себе чисто умозрительно, как двух разных людей, каждый из которых выше другого, пытаются сравнить друг с другом.
— Это можно сделать, если я встану перед зеркалом и буду переминаться с ноги на ногу. У меня одна нога короче другой. Так что я могу себе представить. И что же из этого?
— Ничего. У вас совершенно иной подход к проблеме.
— Это культурная традиция, от которой мне никак не избавиться. Вспомните узлы, лошадей, Горашиб, Трою. Понимаете? Коварство и хитрость у нас в крови.
Десяток шагов он молчал.
— Так что же: орел или решка? — спросил я у него наконец.
— Простите?
— Это загадка калликанзаридов. Выбирайте!
— Решка.
— Неправильно.
— А если бы я сказал «орел»?
— Хо-хо. У вас был только один шанс. Правильный ответ таков: который угоден калликанзариду. Вы проиграли бы в любом случае.
— В этом есть определенный произвол, не так ли?
— Именно таковы калликанзариды. Это скорее греческое, а не восточное искусство утонченного коварства. И они не такие загадочные, потому что наша жизнь часто зависит от ответа, а калликанзариды, как правило, желают, чтобы противник проиграл.
— Почему?
— Спросите у следующего калликанзарида, которого встретите. Если только такая возможность вам еще представится.
Мы вышли на нужный нам перекресток.
— Почему вы неожиданно снова связались с Рэдполом? Вы же давно должны были уйти в отставку.
— Я ушел в подходящее время, и все, что меня с ним связывает, это мысль, удастся ли снова возвратиться, как в добрые старые времена? Появление Хасана всегда что-то означает, и я хочу знать, каково это что-то.
— Вас не тревожит, что я вас разыскал?
— Нет. Это может вызвать определенные неудобства, но я сомневаюсь в том, что ожидается фатальный исход.
Здание «Ройяла» возвышалось над нами. Мы вошли внутрь и постучали в дверь из темного дерева.
— Входите.