— Тогда остерегайтесь, — покачал я головой. — Ваш первый ход против веганца будет и самым последним.
— Если так записано в Книге Судеб, Карачи, то…
— И зовите меня Конрад!
Хасан замолчал, а я поднялся и побрел прочь, обуреваемый тяжелыми мыслями…
На следующий день все мы были еще живы. Мы быстро собрались и прошли около восьми километров, прежде чем произошла непредвиденная задержка.
— Кажется, где-то плачет ребенок, — внезапно сказал Фил.
— Вы правы.
— Откуда он доносится?
— Похоже, слева, вон оттуда.
Мы пробежали сквозь заросли кустов и вышли к руслу пересохшего ручья. На первом же повороте мы увидели ребенка, лежавшего между камнями, завернутого в грязное одеяло. Его лицо и руки сильно покраснели под палящими лучами Солнца, что говорило о том, что он находится здесь довольно продолжительное время. На его крохотном влажном личике были видны многочисленные укусы насекомых.
Я опустился на колени, чтобы получше закутать его в одеяльце.
Эллен слегка вскрикнула, когда одеяло спереди приоткрылось и она увидела тело ребенка. На груди его был врожденный свищ, и что-то копошилось внутри него.
Красный Парик закричала, отвернулась и начала всхлипывать.
— Что? — недоуменно спросил веганец.
— Один из покинутых, — сказал я, занимаясь ребенком. — Это один из меченых.
— Как ужасно! — с чувством произнесла Красный Парик.
— Это видимость или факт, что он брошен? — поинтересовался Миштиго.
— И то и другое!
— Передайте его мне, — сказала Эллен, протягивая руки.
— Не прикасайтесь, — Джордж отодвинул ее немного в сторону и наклонился ко мне. — Возьмите скиммер, — приказал он, обращаясь к обступившим его людям. — Мы должны немедленно отправить его в больницу. У меня нет оборудования, чтобы прооперировать здесь. Эллен, помоги мне.
Она заняла место рядом с ним, и они вместе стали рыться в его медицинском наборе.
— Напишите, что я сделал ему, и приколите эту записку к чистому одеялу, чтобы врачи в Афинах знали об этом.
Эллен стала наполнять шприцы для Джорджа, затем промыла укусы и смазала ожоги. Они вместе накачали ребенка витаминами, антибиотиками и еще черт знает чем.
Дос Сантос связался с Ламией и попросил прислать один из наших скиммеров.
Эллен и Джордж в это время уже завернули ребенка в чистое одеяло и подкололи к нему записку.
— Как это ужасно! — сказал Дос Сантос. — Выбрасывать такое дитя. Ведь ему предстояла такая мучительная смерть…
— Здесь это практикуется давно, — сказал я, обращаясь ко всем. — Особенно вблизи «горячих» мест. В Греции всегда существовала традиция детоубийства. Меня самого вынесли на вершину холма в тот же день, когда я увидел этот мир.
Миштиго закурил свою очередную сигарету, но, услышав мои слова, замер и посмотрел на меня.
— Вас? Но зачем это сделали?
Я рассмеялся и стал рассматривать свои ноги.
— Это запутанная история. Я сейчас ношу специальную обувь, потому что у меня одна нога короче другой. Кроме того, насколько я понимаю, для ребенка я был слишком волосатым. Ну, и глаза у меня разные. Но я думаю, что на все это не обратили бы внимания, не родись я на Рождество, а это очень плохо.
— А что тут плохого — родиться на Рождество?
— Боги, согласно местным поверьям, считают это большим нахальством.
По этой причине дети, которые рождаются в это время, не являются детьми людей. Они зачаты от различных злых духов, которые пугают местное население, расстраивают их планы и все такое прочее. Этих духов называют здесь калликанзаридами. Они очень похожи на тех ребят с рогами и копытами, но, правда, некоторые все же больше похожи на людей. Они могут быть внешне похожи на меня, поэтому мои родители, если только они в самом деле были моими родителями, решили избавиться от меня. Вот почему я был оставлен на вершине холма. Этим был сделан широкий жест — мол, возвращаем дитя его настоящему родителю.
— И что же было потом?
— В нашей деревеньке жил старенький православный священник. Он услышал об этом и пришел к ним. Он им сказал, что они совершили смертный грех и будет лучше, если они побыстрее заберут своего ребенка назад и подготовят его для того, чтобы он, священник, окрестил новорожденного на следующий день.
— О! Так вы еще и крещены?!
— Да… — я закурил сигарету. — Они вернулись за мной. Все правильно. Но потом стали утверждать, что я не тот самый ребенок, которого они оставили на холме. Они оставили обычного ребенка, насчет которого у них возникли сомнения, что он мутант, а забирать им пришлось уже настоящего урода. Вот что они потом говорили. Взамен они получили гораздо худшего рождественского ребенка. Никто меня не видел, и поэтому их утверждения нельзя было полностью проверить.
Однако священник настоял на том, чтобы они оставили у себя этого ребенка. И как только они смирились со случившимся, они стали бесконечно добры ко мне. Рос я очень быстро и был очень силен для своих лет.
— Но крещение…
— О, это было для них… как бы наполовину.
— Как это наполовину?
— Во время моего крещения священника хватил удар, и через день он умер. Во всей нашей округе он был один, поэтому я не знаю, все ли было выполнено так, как положено.
— Может быть, лучше проделать это еще раз, на всякий случай?
Я внимательно посмотрел на веганца, но не заметил на его лице и капли иронии.
— Нет. Если небо не захотело меня тогда, то второй раз я просить не собираюсь.
Мы расположились на ближайшей поляне и стали ждать скиммер…
В тот день мы прошли примерно с дюжину километров, что можно считать прекрасным, если учесть состав нашей группы. Ребенок был погружен в скиммер и отправлен прямо в Афины. Когда все было готово к отлету, я громко спросил, не хочет ли еще кто-нибудь уехать. Но никто, однако, не отозвался.
Именно в этот вечер все и случилось…
Мы полумесяцем лежали вокруг костра. Было тепло и приятно. Хасан прочищал свой обрез с алюминиевым стволом. Приклад оружия был из пластика, и поэтому оно было очень легким и удобным.
Возясь с оружием, Хасан наклонил дуло вперед и медленно стал перемещать его прямо на Миштиго.
Должен признаться, проделал он это все мастерски. Длилось это полчаса, и он перемещал дуло едва уловимым движением.
Но, когда положение дула зафиксировалось в моей голове, я вскочил и в три прыжка оказался около араба. Я выбил обрез из его рук, и оружие, отлетев метра на три, стукнулось о камень. Рука моя заныла от удара.
Хасан тотчас же вскочил. Зубы его щелкали, словно курок кремниевого ружья. Мне даже показалось, что из его рта посыпались искры.
— Объяснитесь! — закричал я. — Валяйте, скажите что-нибудь! Все что угодно! Вы ведь чертовски прекрасно знаете, что собирались только что сделать!
Руки Хасана задрожали.
— Давайте! — подбодрил я его. — Ударьте меня! Всего лишь прикоснитесь ко мне! Затем то, что я с вами сделаю, будет называться самообороной. Даже Джордж тогда не сможет сложить то, что от вас останется.
— Я всего лишь чистил оружие. И вы повредили его, Карачи.
— Случайно оружие не направляется в цель. Вы собирались убить веганца!
— Вы ошибаетесь.
— Ударьте меня! Или вы трус?
— Я не хотел бы ссориться с вами, Карачи.
— Тогда вы действительно трус!
— Нет, Карачи, я не трус!
Через несколько секунд он улыбнулся и спросил:
— Вы не боитесь бросить мне вызов?
Следующий ход был за мной. Я надеялся, что до этого не дойдет. Я надеялся, что смогу вывести его из себя настолько, что он ударит меня или вызовет на дуэль. Но теперь я понял, что этого мне не удалось сделать.
И это было плохо. Очень плохо!
Я был уверен в том, что смог бы одолеть любого врага оружием, которое выбрал бы лично. Но если оружие будет выбирать он, то все может сложиться совершенно иначе. Каждый знает, что существуют люди с обычными музыкальными способностями, и есть люди с особыми способностями. Последним достаточно один раз прослушать какое-нибудь произведение, и они тотчас же сумеют проиграть его на пианино или на талинсторе. Они могут взять какой-нибудь новый для них инструмент, и через несколько часов он будет звучать в их руках так, словно они играли на нем несколько лет подряд. Это особый, присущий им талант — способность быстрого проникновения в суть того, что им предстоит сделать.
Именно такой способностью обладал Хасан в отношении различных видов оружия. Может быть, таким талантом обладают и другие, однако этот араб в течение многих десятилетий оттачивал грани своего мастерства, в равной степени учась обращаться с пистолетом и гранатометом.
Кодекс поединков дает возможность ему выбрать средства дуэли, и он был самым искусным из убийц, с которыми мне довелось когда-либо встречаться.
Но я должен был помешать ему, и единственный способ, который оставался в моем распоряжении, было сделать это на представленных им условиях.
— Аминь! — сказал я. — Я вызываю вас на дуэль.
Он продолжал улыбаться.
— Согласен, перед этими свидетелями. Назовите своего секунданта.
— Фил Гребер. А ваш?
— Дос Сантос.
— Прекрасно. Разрешение на убийство и пошлина на одного человека находятся в моей сумке. Поэтому нет нужды откладывать это занятие надолго. Когда, где и как вы желаете?
— Мы прошли мимо хорошей поляны в километре отсюда.
— Да. Помню.
— Возвращаемся туда завтра на заре.
— Договорились, — кивнул я. — Что касается оружия…
Он достал свой ранец и открыл его. Там было полно всяких интересных штуковин, поблескивающих при свете. Он вытащил два предмета и захлопнул ранец.
Сердце мое упало.
— Праща Давида, — провозгласил он.
Я осмотрел оружие.
— Расстояние пятьдесят метров, — добавил араб.
— Что ж, вы сделали хороший выбор, — сказал я ему, поскольку не держал этого оружия в руках уже более столетия. — Мне бы хотелось позаимствовать у вас одну на ночь, чтобы поупражняться. Но, если вы возражаете, то я сумею сделать ее сам.