Хейзел увидела, что что-то промелькнуло за головой Байрона – там, в кабинете, кто-то был. Прошла всего секунда, но она была готова поклясться, что только что видела лицо Фиффани, что глаза Фиффани посмотрели на нее с потолка.
– В твоих собственных интересах узнать некоторую информацию. Я позволил себе поместить пару нехитрых приборов в погодостойкий сейф на вашем заднем дворе. Код от сейфа – дата нашей годовщины.
– Я не буду открывать сейф, Байрон. Я вообще не собираюсь больше пользоваться электроникой.
Ее даже немного удивила вспышка гнева, промелькнувшая на его лице – ну конечно, для него это было личным оскорблением.
Но ее почему-то успокаивало и убеждало в собственной значимости то, что, хотя он мог убить ее завтра же, но заставить ее перед смертью воспользоваться мобильным телефоном было ему не под силу.
– Я не прошу у тебя никаких денег, что должно доказать, что я слишком двинутая, чтобы продолжать со мной отношения. Почему бы нам просто не разойтись мирно? Моя жизнь будет совсем скромной, почти незаметной. Я буквально исчезну. Больше я ничего не хочу.
Хейзел вспомнилось самое начало их брака, когда постоянное наблюдение и датчики вызывали у нее клаустрофобию. Она хотела бы поверить заверениям Байрона, что ничего страшного в них нет – ей ведь нечего скрывать? почему же ей так некомфортно? – но она все чаще стала замечать, что Байрон комментирует то, чем она занимается в Центре, когда он уходит, а блюда, которые ей приносят каждый день, меняются на основе отчета о реакции ее тела, которую фиксировали без ее ведома. Тогда в их отношениях еще было нормальное количество секса, хотя Байрон был не из тех людей, которые могут самозабвенно расслабиться или полностью засунуть язык кому-то в рот. Но вскоре воздержание стало единственным барьером, который Хейзел смогла возвести.
«Трахаться с тобой было бы уже чересчур! – кричала она, когда он наконец признал, что в каждой комнате, включая ванную, стояло множество камер и датчиков, так что ни одна секунда ее пребывания в Центре не прошла незамеченной. – Ты и так внутри моего тела с этими сраными датчиками!»
Он заметил, что это было сделано для удобства и безопасности. Датчики собирают необходимые данные, на которые опираются программы, те программы, которые должны обеспечить их здоровье, счастье и полноту жизни. «У меня, например, нет степени по психологии, – спорил о с ней, – зато я могу получить информацию о твоих словах и действиях, проанализированных и интерпретированных с точностью до девяносто семи процентов, что позволяет мне знать, что у тебя на уме. Сколько пар могут этим похвастаться?»
Теперь Байрон фыркнул от смеха. Что ему вообще может казаться веселым?
Ей ничего не пришло в голову, кроме мысли о том, как здорово побеждать.
– Мне нужно, чтобы ты кое-что сделала для меня, Хейзел. Я хочу, чтобы ты взяла мобильное устройство из сейфа у себя на заднем дворе и позвонила мне по защищенной линии. Можешь это сделать?
– А что будет, если не позвоню?
Комнату заполнил звук звонка – звонили в кабинете Байрона. Он несколько раз судорожно моргнул; всякий раз, когда она видела его за работой, ей казалось, что у него начинается припадок, это вселяло в нее надежду, но вздрагивающие движения его век всегда оказывались произвольными и контролируемыми.
– Мне придется оставить тебя на некоторое время, но ты знаешь, как со мной связаться. Мы поговорим позже. Скорее всего, после двенадцати. Я не случайно выбрал время, именно тогда ты и захочешь мне позвонить, и первым делом я вежливо напомню тебе, что пытался предупредить тебя. Все решено, Хейзел. Ты не оставляешь мне выбора.
После этих слов над ней снова появился обычный потолок. Она посмотрела в окно, надеясь, что проектор остался на месте и что его можно сломать или прикрыть округлым телом фламинго, но коробка уже куда-то делась.
Она торжественно пообещала самой себе, что даже если Байрон каким-то образом ухитрится стереть с лица земли дом ее отца вместе с ним самим и она окажется в полном одиночестве на траве пустого двора, и перед ней будет один только подсунутый Байроном сейф, она все равно ему не позвонит. Разве что справит на сейф нужду. А потом уйдет, чтобы найти покой и наслаждаться им. Если, конечно, он оставит ее в живых.
А почему нет? Возможно, она слишком пессимистична. Очевидно, у Байрона на нее другие планы. Хейзел хотелось бы верить, что он сможет получить желаемое и без ее участия. Но пока казалось, что это невозможно.
Одежда и волосы все еще не просохли. В утреннем свете они скорее приятно освежали, как будто она просто залезла под душ в одежде. Хейзел разделась и почти успела насладиться моментом незафиксированной на видео наготы, как тут же поняла: наивно думать, что Байрон не расставил в доме камер, если уж его лицо только что было размазано по потолку.
Но она побывала в другом мире, на миг оказалась вне сферы влияния Байрона! Она напомнила себе, что жила и до знакомства с ним, так что могла запросто вернуться к этой жизни. Раньше она в это не верила.
Колеса тележек для покупок в местном бакалейном магазине блокировались, если кто-то пытался вывезти их за пределы парковки, и Хейзел в глубине души боялась, что с ней произойдет то же самое, если она попытается уйти из Центра навсегда.
Но и возвращаться к своей добайронической жизни ей тоже не хотелось. Когда она выходила замуж, то не взяла с собой никаких вещей, потому что все, что у нее было, было дерьмовым. Когда она ушла от Байрона, она тоже ничего не взяла: все вещи принадлежали ему. Он либо изобрел их, либо оплатил.
Она надела футболку, которая досталась ей бесплатно еще в колледже. Ее дали в подарок за оформление кредитной карты, деньги с которой Хейзел сразу же растратила и так никогда и не вернула; спереди футболка была покрыта логотипами карты, написанными разными шрифтами. Она носила ее с трениками, на левой штанине которых маркером было выведено «ОТБИТАЯ». Она вспомнила, как писала это пьяная той ночью, когда стало ясно, что ее не восстановят в колледже после академического отпуска. Звучало лучше, чем «ОТЧИСЛЕНА».
Такой прикид плохо сочетался с ее лицом, отмикродермабразированным, с асимметричной прической и идеальной фальшивой улыбкой. Она могла бы гордиться тем, как умело имитировала благообразную жену Байрона, он и сам иногда с удивлением подмечал, как респектабельно она выглядит в тех редких случаях, когда они вместе появлялись на мероприятиях. В идеале, ей бы не хотелось умереть в этом наряде, но, возможно, если она снимет с себя все внешние признаки социального статуса, он задастся вопросом, стоит ли она его внимания. Опуститься до базового уровня поддержания физической привлекательности было недостаточно, ей надо было выглядеть грубо, причем как будто ей самой так хотелось.
Может быть, миссис Уэзерсби, соседка ее папы, все еще держит попугаев. Если да, Хейзел могла бы заглянуть к ней и напроситься на экскурсию по птичьей комнате. И остаться там до тех пор, пока вся ее одежда не покроется птичьим пометом.
Отец пытался дотолкать Дианин гроб до двери, раз за разом тараня его на скутере. Сначала он сдавал назад, затем давил на газ и снова в него врезался. Она не могла сказать точно, перемещался ли ящик хоть немного или старания были бесплодны, но этот вид досуга, кажется, приносил ему облегчение.
– Привет, пап! – поздоровалась Хейзел. Он слегка махнул рукой, показывая, что слишком занят для болтовни.
Она подошла к холодильнику и открыла дверцу, но тут ей показалось, что за ней кто-то наблюдает, и ее замутило – она повернулась, ожидая наткнуться на какой-нибудь байроновский прибор, но увидела только Диану. У Хейзел мурашки пробежали по коже от того, как ярко ощущалось присутствие куклы.
– И тебе привет, Диана.
Хейзел хотела было отсалютовать ей пачкой апельсинового сока, но замерла.
Диана была непохожа сама на себя. Сильно непохожа.
За ночь кукла превратилась в подобие гибрида сома и человека – исчезла ее хитрая улыбочка с приподнятым уголком губ, которая как бы говорила: «Я знаю, что у тебя на уме грязные делишки, и ты явно повернутый извращенец, но я, пожалуй, еще хуже, потому что мне хочется исполнить все твои грязные желания!» Теперь под ее вздернутым носом вообще не было рта, только сморщенное круглое ярко-бордовое отверстие, которое напоминало задницу бабуина.
– Что, черт возьми, ты сделал с ее лицом? – крикнула папе Хейзел. Диана теперь могла сойти за стенающую фигуру с картины Мунка «Крик», если бы стенающая фигура была рыжеволосой секс-куклой женского пола. Ее руки были согнуты в локтях, ладони накрывали щеки; рот разверзся широкой пещерой ужасного удивления.
– Это ее второе лицо, – пояснил отец, появляясь в дверях.
Осознав, что он подразумевает «лицо, с которым я могу вступить в половую связь», Хейзел разрывалась между искренним любопытством и желанием любой ценой сменить тему.
Любопытство пересилило.
– Только лицо меняется? Не вся голова?
– Обезглавливание необязательно.
Ее отец подкатил к ним, потянул за какой-то язычок на макушке у Дианы и снял с нее скальп.
Пустой чулок отверстия для рта походил на макет пищевода. Он был какого-то розовато-серого цвета и блестел в лучах утреннего солнца, льющихся через кухонное окно. Когда отец стал натягивать его, Хейзел подумала про фокусника, который также собирает свои магические штуки после шоу, засовывая бесконечные концы цветных шарфов обратно в маленький черный цилиндр.
– Хорошо сказал, – подытожила Хейзел. – Слушай, а можно я оставлю себе этот ящик? Можно вытащить его на веранду?
Ей подумалось, что внутри ящика, скорее всего, нет никаких камер, по крайней мере, сейчас, так что она может провести несколько часов под закрытой крышкой, где никто ее не увидит. К вечеру Байрон найдет какой-нибудь способ подключить к сети любое удобное укрытие, которое она потенциально может использовать, но хотя бы раз спрятаться от него она сумеет.