– Но я твои мысли читать не смогу, правильно? – с Байроном ничего не работало в обе стороны.
– Ну, в общем, нет. Я работаю с очень важными данными, в конце концов. Дело вот в чем, Хейз. Сейчас внутри тебя важное запатентованное изобретение. Не передать, сколько времени и финансовых ресурсов ушло на то, чтобы его разработать. Причем разработать под тебя лично, чип откалиброван в соответствии с твоей физиологией. Мы много лет тебя изучали, собирали нужные данные. Для моей компании потерять такой актив – катастрофа, и он слишком ценен, чтобы не использовать его. Я подумать боюсь, что может случиться, если ты откажешься сотрудничать. Представь, что будет, если конкуренты прознают обо всем и похитят тебя.
Судя по звуку, Байрон вздрогнул.
– Мы не можем так рисковать.
На линии повисла тишина.
– Байрон? – спросила Хейзел.
– Я вложился в тебя, – от злости его голос стал ниже. – Твое сопротивление отбросит нас на годы назад. Не только в плане исследований. Подумай о реакции публики. Ты официально фигурировала как моя жена на протяжении десяти лет. Это общеизвестный факт. Поначалу люди с подозрением отнесутся к технологии слияния. Но они верят в любовь и все романтическое. Если мы будем продвигать чип как часть истории нашей семьи – мол, мы хотим вывести нашу близость в отношениях на совершенно новый уровень – получится романтично, а не агрессивно. Я мог бы развестись и начать новые отношения, но люди не стали бы так доверять девушке, на которой я женился недавно.
Хейзел подняла глаза и увидела, что ее отец проехал мимо окна, вернулся с противоположной стороны пару секунд спустя, а затем снова поехал обратно. Он кружил вокруг дивана: колясочная версия расхаживания туда-сюда.
Он был расстроен.
– Слушай, мне нужно пойти прибраться в ванной. Давай я это все обдумаю. Меня всегда будет тошнить во время загрузки?
– Не уверен. Сейчас уточню. Фиффани?
Хейзел покраснела; она снова промахнулась, подумав, что Байрон был один.
– Фиффани говорит, что статистическая вероятность благоприятствует развитию у тебя толерантности.
– Как мило со стороны статистической вероятности так меня оберегать. Береги себя, Байрон. Приятно тебя слышать, как всегда.
Хейзел бросила телефон на траву и направилась внутрь. Ей нужно было уладить все с отцом.
– Пап, – начала Хейзел.
Он развернул кресло и остановился. Он готовился задвинуть речь.
– Это не имеет отношения ко всему, что сегодня произошло. С этим я сам еще не разобрался. Не думаю, что меня на самом деле это волнует. Обещаю: то, что я хочу сказать, никак с этим не связано.
– Хорошо. В чем дело? – Хейзел пыталась решить, надо ли говорить ему про чип. Какой в этом смысл? Он никак помочь не может.
– Мне нужно сдать комнату на веранде, где ты спишь. Я буду рад сдать ее тебе, если ты сможешь достать денег. Если это сложно, я тебя не гоню. Очень важно, чтобы ты правильно меня поняла. Ты можешь спать в кресле, у него откидывается спинка, а еще есть место под навесом для машины. Правда, у арендатора, скорее всего, будет машина, так что кресло, наверное, лучший вариант.
– Снять комнату? – переспросила Хейзел. Она знала, что платить за жилье было обычным делом. Но она надеялась, что ей удастся достаточно успешно разыгрывать карту «дочери» до тех пор, пока она не придумает, как исчезнуть. Оказалось, исчезнуть она никак не могла. – Тебе нужны деньги, или это скорее из принципа?
Впервые в своей жизни Хейзел поняла, насколько важны принципы и почему нужно свято их блюсти: не выходи замуж за кого-то плохого ради денег; не вживляй футуристическую технологию обмена мыслями в других без их согласия и прочее. Байрон излечил ее этическую апатию. Может, если она расскажет это папе, он будет ею гордиться. Почему бы не попробовать?
– Папа, я понимаю, что прожила последние тридцать с лишним лет жизни не как образец морали. Ну, то есть я, конечно, никого не убивала. Не то чтобы я жду за это медали или что-то там. На самом деле, кажется, проще получить медаль за то, что людей убиваешь, правда? Разве это не странно?
– Мне нужны деньги, Хейзел. Кто-то может подумать, что, требуя с тебя вложений в жилье, я пытаюсь улучшить твой социальный статус, но у меня нет привычки приукрашивать. Ты попыталась начать взрослую жизнь, провалила попытку и сейчас собираешься с силами для второго раунда. То, что я буду брать с тебя плату за жилье, не сделает тебя более успешной или независимой. Мне просто нужны деньги.
Его откровение било по больному. Многие годы она пробовала засыпать отца деньгами Байрона и роскошными подарками, но он никогда не брал ни цента. «Гиковские бабки твоего мужа тут никому не нужны, – артачился он. – Хватит навязывать мне вкус изобилия».
– Если бы ты позвонил мне неделю назад, я бы дала тебе все, что ты хочешь!
Он кивнул.
– Могу оценить иронию. Но все может измениться за пару дней, и кое-что изменилось.
– Что?
– Это личное. – Он потеребил карман халата. – Я не жду, что ты поймешь, но мне нужна другая кукла. Вот, теперь ты знаешь. Это не обсуждается.
Хейзел бросила взгляд на темный коридор, где Диана, без лица и без горловой трубки, все еще лежала в ванне. Грудь Хейзел сжалась от чувства вины: ее руки были по локоть в искусственной крови.
– Я ее убила? Диану… никак не спасти?
– А? Нет, Диана в порядке. Я имел в виду, что хочу еще одну куклу. Чтобы было две.
– Оу.
Хейзел не могла не подумать о том, как это повеселит Байрона. Должна ли она сказать отцу, что за ним наблюдают, чтобы он фильтровал, что говорит, или ему все равно? В большинстве случаев, чтобы выбить его из колеи, надо было сильно постараться. Действительно его смущали только проколы Хейзел.
Проще всего, как обычно, было согласиться.
– Ну конечно, две куклы. Это типа как с близняшками, да? Жены-близнецы. Я понимаю.
На самом деле она не понимала. Каждый день она узнавала, что может чувствовать что-то новое. Сложные, комплексные эмоции, которые нельзя выразить словами, мимикой или каким-то другим способом.
– Считаешь, я жадничаю, да? Это ничего. Я ни перед тобой, ни перед кем-либо не хочу отчитываться.
– Я так не считаю.
Через Байрона Хейзел познакомилась с людьми, средства которых позволяли удовлетворить самые изощренные желания, как сексуальные, так и другие. В итоге ее представление о жадности устарело. Ее новая концепция ставила во главу угла причиняемый вред другим, а значит, переезжать домой к папе, не зная, на какие страшные вещи готов пойти Байрон (и остаться теперь, когда она знала, что ее мозг был записывающим устройством) – было проявлением жадности в чистом виде. Хуже того, она собиралась продолжать жадничать еще некоторое время. Она ничего не могла с собой поделать. Она понятия не имела, где еще остановиться, пока она копит ресурсы, но то, что она знала теперь, в корне меняло дело. Она не сможет спрятаться от Байрона и начать все заново. Куда бы она ни пошла, что бы она ни делала, он узнает.
Байрон добился того, что она не может от него уйти. То, что физически она не жила в его доме, ничего не значило.
– За сколько ты хочешь сдать комнату?
Хейзел решила притвориться, что ей будет проще простого прямо сейчас выйти на улицу и найти работу, и что оттуда муж не станет ее похищать, если ему надоест ждать, пока она вернется.
– Пятьсот. Именно в эту сумму мне встанет ежемесячный платеж за вторую даму сердца.
– Ну хорошо. – Хейзел понятия не имела, как это устроить, но хотела выглядеть уверенно. – Я прямо сейчас найду работу.
Она радостно улыбнулась папе, и он улыбнулся в ответ, но выглядел очень усталым, а может, просто разочарованным.
– Прямо сейчас пойду в город и что-нибудь подыщу.
Что значило, что пойдет она в бар и притворится, что ищет.
– Хейзел, – сказал он стихшим от недоверия голосом. – Ты в одном полотенце.
Она смотрела, как он уезжает на «Раскле» в сторону коридора и исчезает во мраке.
Хейзел вернулась в «Запятнанную розу» и обнаружила, что из входной двери валит черный дым и туда-сюда снуют сотрудники экстренных служб. Сердце бешено заколотилось – неужели Байрон что-то сделал с баром? Но у входа не было ленты, которой огораживают место преступления, и она заметила, что в лавину темного смога вошел человек без формы, потом другой; когда ни один из них не появился снаружи через несколько минут, она решила попробовать войти сама.
Попасть внутрь можно было разве что на четвереньках. Дым рассеивался примерно в футе от земли, по-этому в бар она вползла. Ударившись головой о сидение свободного стула, она ощупала его и села.
– Чем будешь травиться? – спросила барменша. Хейзел открыла глаза, но не смогла ничего разглядеть и закрыла их снова.
– Что-нибудь покрепче, – сказала она. – Тут сегодня душновато.
– Пожар на кухне, – пояснил мужской голос рядом с ней. Она его узнала.
– Ливер?
– Приветик.
Протянувшись из-за стойки, рука ухватилась за кончики пальцев Хейзел, помогла им нащупать бокал и покрепче его обхватить.
Слышать знакомый голос было приятно.
– Ну, как дела?
Хейзел прокашлялась.
– Ну, я теперь, как говорится, в поисках полезных связей. Нет ли у тебя случайно номера кого-нибудь, кто сейчас может предложить работу?
– У меня нет телефона, – ответил Ливер.
Хейзел отметила, как участился ее пульс.
– Нет телефона? Вообще? – ее голос дрожал от восторга. – А как люди с тобой связываются? Семья там? Друзья?
– Эти несчастья меня миновали.
– А женщины? – спросила она, намеренно добавляя голосу игривости. Хейзел решила, что недооценила его. У того, кто мог обходиться без телефона, были навыки, которые ей бы хотелось перенять. Особые умения, которые привлекали Новую Хейзел.
– Я встречаюсь с ними в этом баре. Обычно меня используют, чтобы опуститься на самое дно. Я – как кирпич – появляюсь из ниоткуда. Они спят со мной и понимают, что их жизнь невыносима. Потом они решают, что достойны большего, и тогда запускается процесс восстановления. А я никогда не остаюсь без секса. Все в выигрыше.