– Думаю, Хейзел найдут рано или поздно, – ответил он. – Я уже не надеюсь, что ее найдут живой, но мы получим ответы на все вопросы. Я руковожу компанией, которая все время открывает новое. Технологии, которые еще пару недель назад были за гранью фантастики, сегодня уже реальность.
Хейзел сглотнула и уставилась на дверной засов. Не похоже, чтобы Байрон решил «забыть о прошлом».
– Я стараюсь окружить себя энергичными, творческими людьми, которые не боятся быть смелыми. Когда вы теряете кого-то, проще всего заполнить внутреннюю пустоту страхом. Все мои лучшие сотрудники бесстрашны. – Его глаза, кажется, остановились на Фиффани, чтобы перехватить ее взгляд. – Это очень редкое качество.
В закусочной на вкус все отдавало картошкой фри. И царствовал запах жира, в котором картошку обжаривали. Этот запах пропитал одежду Хейзел и преследовал ее повсюду. Ее простыни пахли жиром, потому что вечером она приходила домой слишком разбитая и могла только упасть на кровать без сил. Только в номере она могла отдохнуть, потому что там можно было ходить на четвереньках. Это казалось ей естественным. Утром она заползала в душ и понять не могла, как раньше принимала душ стоя. Судя по воспоминаниям, стоять в душе было не проще, чем пробежать марафон. Она регулярно протирала губкой небольшой участок плитки, чтобы прислоняться к нему щекой, сидя у слива, пока ей на голову стекает вода. Сидя под душем, она могла закрыть глаза и представить, что она какое-нибудь растение. Все, что ей нужно было делать, это сидеть так, долго-долго, и иногда обращать внимание, что на нее льется вода. Слив ее немного напрягал – трудно было не задаться вопросом, не нашел ли ее Байрон и не поместил ли туда камеру. В один прекрасный день через отверстия в полу может просочиться какая-нибудь гадость.
Если Байрон и Фиффани отыщут ее, работая в тандеме, и замучают совместно, будет даже хуже, чем если Байрон найдет и убьет ее сам. Получится совсем как в старшей школе: популярная девочка снова победит. Было неправильно и мерзко считать женитьбу на Байроне достижением, но Хейзел ничего не могла с собой поделать – это была победа, которую такая странная девушка, как она, технически не могла одержать, если верить социальным законам. Фиффани должна была выйти замуж за Байрона с самого начала. Но вышла Хейзел, и какой бы сомнительной ни казалась эта победа, она была бы стерта, если бы они убили ее вместе и сблизились бы благодаря ее убийству так, как можно сблизиться, играя вместе в теннис.
Эти размышления заставили ее вылезти из раковины и выйти в интернет с компьютера в местной библиотеке. Конечно, она не могла проверить свой имейл или аккаунты в соцсетях. Она также не решилась вбить в поиск имя Байрона, Фиффани или свое собственное, хотя Байрона наверняка ежедневно гуглили сотни тысяч людей; надо было избегать всего, что могло подсунуть иголку в стог сена, в котором роются его алгоритмы. Так что она просмотрела заголовки на новостных сайтах и почерпнула все, что могла, из случайных упоминаний. У Байрона точно что-то было с Фиффани. Сошлись ли они еще до ее побега? Должно ли это ее волновать? Предположительно, ее ранило не то, что Байрон спал с Фиффани, а то, что это задевало ее эго. Ей было больно думать, что Байрон изменял ей с Фиффани, когда они еще были женаты, что он был с ними двумя одновременно и сравнивал их, и Хейзел проигрывала по всем пунктам. Причем Фиффани знала, что они соперничают, а Хейзел – нет.
Не то чтобы она поменяла бы свое белье из футуристической микрофибры на шелковый комплект и переманила бы Байрона назад, если бы узнала. Но знание могло добавить бы ей гордости и осознанности и пошло бы ей на пользу. Может быть, она бы не приносила в Центр конфетки с заправки, не ела бы их в постели и не забыла бы однажды выкинуть обертку. Во сне Байрон перевернулся, и фольга от шоколадки отклеилась от простыни и прилипла к его щеке. Он среагировал так же, как в той сцене из «Крестного отца», где герой просыпается и видит отрубленную голову лошади. Она попыталась исправить положение, сравнив ситуацию с адюльтером – «По крайней мере, это не упаковка от презерватива», – пошутила она, но Байрону от этого не полегчало и юмора он не оценил. «Это ситуации из разных сфер, – сказал Байрон. – Но одинаково пошлые».
Другие люди, которых ей хотелось бы найти онлайн, – Джаспер и Ливер – онлайн не существовали. Хейзел осознала, что ни о ком не беспокоится так, как о них. Привязываться к новым людям Хейзел не хотела – из опасений, что Байрон отыщет ее или их.
У нее даже возникла мысль создать фейковый аккаунт воображаемого домашнего любимца (морской свинки или щенка), чтобы безопасно общаться с людьми. Но и это казалось слишком рискованным. Что, если бы аккаунт раскрутился, а потом всплыло бы, что это мистификация и все фотографии стащены из интернета, и началась бы общенациональная охота на его создателя? Возможно, один из самых больших поклонников учетной записи случайно оказался бы сотрудником библиотеки, откуда Хейзел выходила в интернет, и когда разгневанные обманутые хакеры определили бы местонахождение компьютера, с которого создали учетную запись и заливали контент, библиотекарь предложил бы просмотреть видео с камер наблюдения, сверившись со временем постов, и раскрыл бы ее. Весь Интернет мог узнать, кто она такая, а она не знала бы, что они знают, пока не пришла бы опубликовать новый пост и не наткнулась бы на поджидающую ее толпу с библиотекарем во главе.
Лучше просто смотреть фотографии милых зверюшек, не превращая их в коварное оружие, с помощью которого можно заставить людей с собой общаться.
Когда Байрон с Фиффани поженились шесть месяцев спустя, их свадьба была куда более масштабным и распиаренным событием, чем свадьба Хейзел. Они рекламировали не технологии, а свою историю любви: если публика на нее поведется, то поведется и на все остальное, что Байрон предложит потом.
Мучительнее всего было смотреть интервью с Фиффани из-за того, что она говорила и о чем умалчивала. Все фразы, которые она произносила, принадлежали Хейзел, и некоторые из них без контекста звучали очень специфично. Когда ее спросили, где они проведут медовый месяц, Фиффани ответила: «Когда я стою у бассейна в сухом купальнике, меня панически пугают люди в мокрых купальных костюмах. Сейчас уже легче, но мне все равно страшно, что я случайно прикоснусь к ним, и мой купальник тоже промокнет, пропитается водой из бассейна, хотя я еще не нырнула». «Думаю, тогда вам лучше не ездить в тропики», – ответил репортер.
Хейзел не стала отсматривать бесконечные интервью с Фиффани – она не вынесла бы просмотра предсвадебного интервью Фиффани и Байрона, которое, казалось, транслировали все без исключения крупные сети и веб-сайты, – но в этом не было необходимости. Она и так знала. Условие, которое приняла Фиффани, было частью наказания Хейзел: публично Фиффани могла произносить только фразы, которые Хейзел говорила Байрону в течение их брака.
Почему Фиффани согласилась на нечто настолько абсурдное, удивлялась Хейзел, и какие нейромодуляции потребовались, чтобы ее уговорить? Безграничное богатство и известность, наверное. Хейзел все это было не нужно – внимание широкой публики ее пугало, к тому же широкая публика, похоже, не спешила находить Хейзел очаровательной и стремиться с ней общаться – но Фиффани приняли хорошо, и ей самой нравилось появляться в СМИ. Ей блестяще удавалось использовать прошлые реплики Хейзел, часто придавая им метафорический смысл. Может быть, она воспринимала это как забавную игру. Хейзел поймала себя на размышлениях о том, как работает программное обеспечение у нее в голове: возможно, Фиффани проговаривает вопрос про себя и видит возможные варианты ответа?
Еще Хейзел задавалась вопросом, как Фиффани относится к ней и что она знает о том, что сделал с ней Байрон? Может быть, она знала все и все равно за него вышла. Может быть, она не считала, что он злой.
Может быть, она просто думала, что Хейзел идиотка. Причем бесконечно неблагодарная.
Хейзел, конечно, чувствовала себя очень одинокой: человек, который хотел ее убить, вступил в отношения, а она нет. Как-то ночью она решила опробовать анонимный сервис для свиданий. Это было опасно, но ее жизнь и так была полна опасностей, и вот уже много лет, включая годы в браке, к ней как следует не прикасались. Так как варианта вступить в романтические отношения не было, она решила, что случайный секс – лучшее физическое взаимодействие с другим человеком из ей доступных.
Сервис работал так: нужно было позвонить и назвать день и время, но не имя, а потом выбрать, хочешь ли ты получить адрес или дать свой. Она назвала свой настоящий адрес, потому что и так жила в плохоньком мотеле. Ничего в ее комнате не говорило, что она остановилась тут надолго: судя по вещам, она арендовала комнату на ночь. «Хотите ли что-то ему передать?» – спросила оператор. «Убедитесь, что ему нравится запах картошки фри», – подумала Хейзел. Она попросила подыскать кого-нибудь потрезвее, чтобы повысить шанс, что он будет такой же несчастный, как она сама. «Чем меньше разговоров, тем лучше», – решила Хейзел. Затем оператор спросила, на что она согласна, и зачитала длинный перечень практик, на каждую из которых Хейзел отвечала «да» или «нет», там были и такие, о которых она никогда даже не думала. «Можно ли будет партнеру воспользоваться душем и туалетом?». Хейзел снова подумала, что в сливе может быть камера. «Туалетом – естественно, без проблем, – сказала она, – но не душем». Потому что если Байрон шпионит за ней через унитаз, то стыдно должно быть в первую очередь ему – вне зависимости от того, что делает Хейзел и кого приводит в гости.
Когда парень появился, он выглядел нормальным до банальности, как статист в фильме. Он был хорошо одет, и Хейзел испугалась, не передумает ли он, увидев ее. Его список разрешенного был намного длиннее, чем у нее; ей можно было свободно проявлять инициативу, и она решила, что нужно воспользоваться этим и сразу узнать, остается он или уходит. Поэтому, как только он закрыл дверь, она бросилась к нему, как возлюбленная невеста, вернувшаяся из-за границы, обняла и страстно поцеловала.