– Там, в Кремле, наверное, такие хоромы!
– Царские, Алена, что же ты хочешь?
– И Михайло мог видеть царя?
– Не только мог, он его видел. Это же Иван Васильевич отправил его в Крым. Вот такой у тебя жених, Алена.
– Ну, скажешь тоже, Осип, невеста, – зарделась она. – Может, как вернется Михайло, так и погонит из дома.
– Ты в своем уме, женщина? Не смей подобного о Бордаке молвить!
– Прости, Осип, это все из-за боязни. А далече отсель Варварка, где подворье Михайло?
– Рядом с Кремлем и Москва-рекой, совсем недалече по сравнению с тем, что пришлось пройти.
– Это так. А ты бывал на его подворье?
– Все, Алена! – Тугай вскочил на коня. – Отстань, сама увидишь.
Остановив обоз у своего подворья, распустив ратников по домам, Тугай повел телегу по Варварке. Алена с интересом смотрела на Кремль, на все окружавшее и только охала. Улица шла по части холма Москва-реки. На Руси того времени, и в городах больших, и деревнях малых, подворья ставились на возвышенностях. После зимы и снег с них быстрее сходил, и земля быстро просыхала, и разлив не доставал.
Возле одних ворот Тугай остановил лошадь и улыбнулся Алене:
– Вот это и есть подворье Михайло Бордака. Приехали.
Ворота, как и многие другие, были украшены образами в киотах, створки подперты изнутри, далее городьба, за ней виднелись молодые деревца и дом. Деревянный, небольшой, но аккуратный, за домом видна только крыша, также деревянная, покрытая сверху березовой корою.
Тугай толкнул створку ворот и крикнул и во двор:
– Герасим!
– Тута я, кого еще принесло?
– Не узнал?
– Осип Данилыч? Господи, откуда же?!
– Из Крыма, Герасим.
– Ух ты! Из самого Крыма?
– Ну да, и я не один.
– А кто ж с тобой?
– Твоя новая хозяйка.
У подошедшего к воротам мужика расширились глаза от удивления:
– Какая-такая хозяйка?
– Невеста Михайло.
– Да ты что?! А где сам Михайло Алексеич?
– Позже подъедет. Ты же ведаешь, что он тоже в Крыму?
– Не-е, откуда? Уезжал, молвил, по делам государевым, и месяца на два, а куда, про то ни слова.
– В Крыму он был. В Кафе. Слыхал о таком городе крымском?
– Это где невольников продают?
– Да.
– Слыхал, как не слыхать. Да где хозяйка-то?
– Отворяй ворота и встречай!
Работник Бордака бросился к воротам и широко распахнул их. На телеге спереди сидели Алена с Петрушей.
– Вот она, – указал на нее Тугай, – твоя хозяйка.
– Красавица, – проговорил работник и спохватился: – Доброго здравия, хозяйка!
Алена слезла с Петрушей с телеги и поклонилась:
– И тебе долгих лет, человек!
– Герасим я, работник Михайло Алесеича.
– А я – Алена.
– По отчеству как?
– Да не привыкла я по отчеству, Аленой называй. Да и не хозяйка я никакая, Михайло наказал ехать сюда. Вместе хозяйством заниматься будем.
– Ну уж нет, коли Михайло Алексеич наказывал называть хозяйкой, то так и след. А у тебя и сынок уже есть?
– Это мой Петруша. Михайло выкупил нас из татарского полона в Кафе.
– Вот оно что! Натерпелась, поди, у басурман, бедолага?
– Натерпелась, Герасим. Так, что всю жизнь не забыть.
– Ничего, Алена, забудется. Вернется Михайло Алексеич, начнете жить семьею, и забудется. Это хорошее помнится долго, плохое забывается быстро. Потому как не нужно оно человеку, плохое-то.
– Твоя правда, Герасим.
– Телегу и лошадь оставляю, пригодится в хозяйстве. А я к себе поехал. Жинка, поди, заждалась, – проговорил Тугай.
– А то! – воскликнул работник Бордака. – Иди, Осип Данилыч, и мы тут с хозяйкой займемся. Есть чем.
– Ну-ну. До свидания, Алена!
– До свидания, Осип! Век тебе благодарна буду, что увез из Крыма проклятого.
– Ты Михайло благодари, не он, так и вывозить бы некого было.
– Ему особое спасибо.
– Ладно, Алена, поехал я, а ты хозяйничай тут. Скоро и Михайло приедет. Счастья вам, вы оба заслужили его.
Тугай вскочил на коня и ушел дальше по Варварке.
Из поварни, или летней кухни, вышла добротная улыбающаяся женщина.
– Доброго здравия тебе, хозяюшка! Дай-ка я на тебя погляжу. Ничего не скажешь, красавица, повезло Михайлу Алексеичу.
– Тебе тако доброго здоровья. А кто ты? – теребя платок, спросила Алена.
– Ой, господи, не назвалась! Да я Марфа, жена Герасима. Мы тут вместе за хозяйством смотрим. Я уху сварила, курица на подходе, пироги еще со вчера остались с грибами, проголодались небось с сынишкой-то?
– Проголодались.
– Так идем к столу.
– Ты курицу свою доваривай, а я хозяюшке нашей дом да подворье покажу, – сказал Герасим.
Жена его ушла, а он повел Алену по дому. Это был небольшой, по меркам зажиточных людей, дом. Такое же и подворье с молодым садом, спускавшимся к реке.
Через отдельную от нижнего крыльца дверь перешли в подклеть – нижний этаж, тут были кладовки, мыльня, комната. После по ступеням поднялись на террасу верхнего этажа, оттуда в сени и далее в хозяйское жилье, горницу и две комнаты. На полах рогожи, столы, лавки. Окна украшали резные ставни, завешанные цветными занавесками. В красном углу – образа. Алена тут же помолилась.
– Тута опочивальня, широкие лавки, на них перины, простыни, подушки, одеяла. Можно и люльку подвесить, но сын твой уже большой для нее, – указал Герасим на одну из комнат.
– Он будет спать со мной, – ответила Алена.
– Это сейчас, а потом? Когда вернется Михайло Алексеич?
– Потом и решим.
– Добре. Тогда пойдем, потрапезничаете?
– Я бы помылась с дороги.
– Конечно, мыльню Марфа подготовит, воду нагреет.
– Мне еще одежу купить бы, а то кроме надетого и нет ничего.
– Ну, этого добра на торговых рядах и в лавках, что на Посаде, полным-полно. Все, что надо, купишь, коль деньга есть.
– Михайло дал.
– Тогда купишь. С Марфой пойдешь, она все покажет, расскажет. Значится, сначала помывка?
– Да.
– Добре.
Они спустились вниз.
Марфа быстро согрела воду, Алена помылась, помыла сына, и приступили к трапезе. После все легли спать.
Утром, как только встали и позавтракали, Марфа повела Алену на торговые ряды. У Алены глаза разбежались, на лотках, в лавках было ВСЕ. Но, будучи женщиной экономной, она выбрала не очень дорогие сарафаны, рубашки, лапти, волосник – особую шапочку, под которую замужние женщины заправляли волосы, в то время как молодухи плели косы и весьма гордились ими.
– Пошто, Алена, дешевое покупаешь? – удивилась выбору новой хозяйки Марфа.
– Не след, Марфа, сорить деньгами.
– А как выйдешь к Михайло, когда тот возвернется? В дешевом, тусклом сарафане?
– Об этом не подумала, – задумчиво покачала головой Алена.
– Надо думать. Мужчине приятно, когда его женщина краше других.
Марфа уговорила ее купить шелковую рубаху, отделанную жемчугом, калиги – полусапожки из кожи, пришедшие в Русь от воинов-римлян, бархатные башмаки на только входивших в моду каблуках, кокошник и украшения – ожерелье, серьги, перстень. К головному убору – колты (подвески), отделанные серебром. Купили и нижнее белье, и одежу для сына. Для того было проще. Чего ему надо? Лапти малые, штаны, да рубашонки. По совету Марфы Алена купила и душегреи. Жена Герасима уговорила приобрести шубу, зима не за горами, но тут Алена воспротивилась, и так много денег потратили.
С покупками вернулись домой. После вечерней молитвы потрапезничали. Герасим с женой ушли. Они жили недалече, а своя хата тоже требовала ухода. Алена обошла подворье. Из живности в загоне под навесом – свинья, рядом – сарай, кудахтали куры, гоготали гуси, крякали утки. Днем она живность не видела, так как ее отпускали на улицу, куры рылись в песке, свинья, вырыв пятаком приличную яму, валялась у забора, утки и гуси уходили к реке. В хлеву – мешки с зерном, в земляных погребах – соленое мясо, бочки с квашеной капустой, солеными огурцами, другая провизия. С таким запасом и голодный год не страшен.
Алена уложила Петрушу спать, а сама, еще раз пройдясь по дому, присела на скамью в горнице, вздохнула и заплакала. Чего бы ей плакать? Хорошо все, но слезы бывают не только от горя или боли, они появляются и от радости, счастья. Немного успокоившись, она проверила запоры на дверях, погасила свечи и легла на скамью, прижав к себе сопящего сына. И уснула крепким сном. Впервые после мытарства у татар, в дороге кошмарные сны ей не виделись. Напротив, светлые, цветные, покойные.
В среду, как и было оговорено, мурза Басыр, получив деньги, отдал приказ своему помощнику посадить в арбы бывших невольников и под охраной отряда в тридцать верных нукеров вывести обоз за Кафу. Туда подъехал и Бордак. Поприветствовал земляков, кивнул десятникам, которые надменно отвернулись.
Дьяк Петр Агапов, закончив бумажные дела, получив купчие с подписью и печатью татарского вельможи, приехал спустя час, и тогда же обоз начал движение по бескрайним степям Крыма. Расстояние в сто пятьдесят верст с гаком прошли за четыре дня. Движение сильно тормозил обоз из шести арб, в которых находились бывшие невольники.
В солнечный воскресный день вышли к Перекопу. И там дьяк Агапов сказал старшему из татар, Камилю, куда следует идти далее. Ушли правее. Через три версты подошли к большому лагерю, и там сразу была объявлена тревога. К обозу подъехал облаченный в доспехи с саблей воин и представился Камилю, в котором безошибочно определил старшего:
– Воевода, боярин Головняк Семен Иванович.
Представился и Камиль, после чего затребовал у воеводы царскую грамоту. Заполучив ее, прочитал и, возвращая, произнес:
– Приветствую тебя, боярин!
– И тебя, воин! Доставили наших людей?
Камиль обернулся, выкрикнул:
– Дьяк!
Но тот уже подъезжал. Он знал воеводу, посему улыбнулся, приветствуя его:
– Доброго здравия, Семен Иванович!
– Доброго, Петр Петрович. Все в порядке?
– Да. Принял невольников по списку, каждого осмотрел, все, слава богу, здоровы.