Выслушав посланца и новоявленного боярина, царь проговорил:
– Значит, нынешним месяцем татары пойдут на Новгород-Северский, Рыльск и по рекам Северский Донец, Оскол к Дону?
– Да, государь.
– Поведет рать Галибей, с ним пять мурз, среди которых и твой знакомец, а также осведомитель мурза Азат?
– Да!
– А большой поход назначен на весну, и Девлет-Гирей желает опустошить земли у Козельска?
– Скорее всего и у других городов-крепостей. Попытается взять их.
– О походе на Москву речи не велось?
– Нет!
– Ты вот что, Михайло, ныне же составь подробный отчет о пребывании в Крыму. Все, что узнал, о всех, с кем имел дело, опиши, не упуская мелочей.
– Отчет по тратам я передал Афанасию Федоровичу.
– То не столь важно, – отмахнулся царь. – Важно знать, что замышляют в Константинополе и в Крыму.
– Составлю, государь. Только как передать отчет тебе?
– Завтра утром на подворье к тебе подъедет гонец из опричников, Гордеем зовут. Узнаешь по левой руке, у него нет большого пальца, четырехпалый он. Ему и вручишь. От него же получишь мошну со ста рублями.
– Сто рублей? Я не ослышался, государь?
В те времена это были огромные деньги.
– Не ослышался, ты сэкономил на выкупе невольников гораздо больше. Положенное жалованье ведаешь, где получить.
– Ведаю, благодарствую, государь!
Иван Васильевич распахнул ворот отделанной златом и серебром рубахи:
– Душно тут, не то что в Александровской слободе и даже в опричном дворе. Дух измены давит тут. Не удивился, что принял тебя в Кремле, а не на дворе за Неглинной?
– Не думал о том, государь.
– Потому как треба быть и здесь. Везде треба быть, коли государством правишь. Но все, передашь отчет, подумаю, что делать, а что – нет. Ты покуда из Москвы не выезжай. Возможно, позову. А позвать могу в любое время. И теперь гонец к тебе один – четырехпалый Гордей. Спасибо за службу верную, прощевай покуда.
Царь встал, поднялся и Бордак. Правитель земли руской быстрым уверенным шагом двинулся к тропе и исчез на ней.
Михайло достал платок, вытер выступивший на лбу пот. Глянул на скамью – подарок мурзы остался на ней. Но ништо, подберут. Он пошел к внутреннему двору, где его ожидал десятник Копарь.
Завидев Бордака, двинулся навстречу и, приблизившись, спросил:
– Все?
– Все, – кивнул Михайло.
– Не сказать, чтобы скорым разговор был.
– Тебе-то до этого какое дело?
– Никакого. Держи свою саблю. Идем к башне.
– Погодь! Там, – указал Михайло в сторону тайного дворика, – государь оставил подарок крымского мурзы. Может, с умыслом, может, забыл. Надо бы забрать.
– Не беспокойся, заберет кто надо.
Они прошли к башне, затем подземным ходом к реке. Пошел дождь, поэтому стражники хоронились в арке.
Михайло же, напротив, не стал прятаться, подставил под упругие, холодные капли горячее лицо и воскликнул:
– Хорошо! – после чего двинулся к своему дому.
Калитка была открыта. Он зашел внутрь. Во дворе Герасим и… Алена.
– Михайло! Я так рада, – бросилась она к нему.
– Ты, Аленушка, словно с войны встречаешь, а я всего лишь в Кремле был.
– Ну нет никакого сладу с твоей невестой, Михайло, – проворчал Герасим. – Как ушел, она тут же во двор. Домой заходила тока сына проведать. Ждала дюже.
– Тебе пора к себе, Герасим. Спасибо, что побыл тут в мое отсутствие, завтра о делах поговорим.
– Добро. Покойной вам ночи, молодые! – усмехнулся Герасим и покинул подворье Бордака.
Михайло с Аленой зашли в дом, прошли в опочивальню. Там на сдвоенных широких лавках лежала взбитая перина, поверх простыни легкое стеганое одеяло, две подушки.
– Вот, постелила, как и договорились, на двоих, – смущенно сказала Алена.
– Аленушка! – Бордак крепче, чем во дворе, обнял ее. Кровь ударила ему в голову, и он повалил Алену на постель…
Миловались долго, уснули ближе к рассвету.
А утром Бордак проснулся один. Алена уже хлопотала по хозяйству.
Михайло поднялся, помолился на образа.
Необыкновенную легкость в теле испытывал он и огромную нежность к той, которая подарила ему эту волшебную ночь, подарила себя.
После утренней молитвы и трапезы на подворье пришли Герасим и Марфа.
Женщины уединились в доме, мужчины остались во дворе.
– Треба, Михайло, зерно закупить, покуда цена хорошая держится, – присев на скамью, заговорил Герасим. – Да и вообще припасы, осень-то пройдет быстро, зима холодами лютыми налетит, провизию купить трудно станет. Переметет тракты, встанет торговля.
– Вот и займись этим.
– Деньга нужна.
– Деньгу дам, сколь надо, ты проехай по торговцам, приценись, закажи что треба, с оплатой задержки не будет.
– Может, вместе, Михайло? А то закажу али выберу что не то.
– Первый год, что ли?
– Ране только для тебя, да и то в количестве малом. Ныне же у тебя семья.
– Да, семья, – улыбнулся Бордак. – Ты ведаешь, Герасим, у меня была семья, и я любил ее, но… наши отношения с Аленой – это совсем другое. Я… не нахожу слов.
– И не надо, Михайло. Коли любишь, то слова излишни.
– Да.
– Ну, я поехал?
– Езжай.
Герасим уехал. Бордак, составив отчет, ждал гонца царя, но тот не появился. Ни в этот день, ни во вторник, ни в среду. Отчет же забрал тот вельможа, что провожал на потайной дворик.
И только в четверг, когда Михайло с Аленой в тени березы обсуждали сроки помолвки, а Герасим по обыкновению занимался хозяйством, к воротам подъехал всадник.
Первым его увидел работник и тут же крикнул Бордаку:
– Похоже, к нам опричник!
Гонец постучал плетью по воротам, и Герасим открыл калитку:
– Чего тебе, добрый человек?
– Ты боярин Бордак?
– Боярин? Бордак? Нет, я его работник.
– Кликни боярина, коли дома.
– Да какой боярин? Бордак – служивый человек, это да, но не вельможа.
Из-за спины Герасима вышел Михайло:
– Погодь, Герасим, приветствую тебя, воин! – и бросил взгляд на его левую руку. Большого пальца не было. – Гордей?
– Он самый.
– Заезжай!
Бордак кивнул Герасиму, тот открыл створку ворот.
Царский гонец завел во двор породистого молодого коня, спрыгнул с него. Осмотрелся. Потом глянул на Герасима и коротко бросил:
– Уйди, ты лишний!
Герасим отошел к конюшне в некотором недоумении.
Бордак указал на скамью:
– Присядь воин. Квасу хочешь?
– Выпью, нынче душно после дождя.
Марфа принесла квасу. Гонец выпил, вернул кружку и заговорил:
– Теперь слушай, боярин. Государь смотрел твой отчет и повелел тебе встретиться с княжичем Василием Игнатьевичем Парфеновым.
– Погодь, воин, это не сын ли известного и знатного князя Игната Ивановича, государю и трону верой и правдой служившего?
– Его сын.
– А что сам Игнат Иванович? Давненько его на Москве не было видно.
– Он все боле в вотчине своей. Тут княжич на подворье проживает. Подворье Парфеновых ведаешь где?
– Ведаю, недалеко отсюда. Но пошто с княжичем встречаться?
– То повеление государя. Княжич все объяснит.
– Что по отчету решил государь, окромя этой встречи ведаешь?
– То не мое дело.
– Понятно. Когда мне треба встретиться с Василием Игнатьевичем?
– Ныне.
– Прямо сейчас, после полудня или вечером?
– Княжич все время дома. Когда поедешь, тогда поедешь. И еще… – Гонец достал свиток. – Это тебе документ, закрепляющий за тобой чин боярина, а тако же учреждающий, какую вотчину ты получаешь по чину. Там же царская охранная грамота. Что это такое, ты ведаешь хорошо.
– Ведаю.
– И вот это, – протянул Бордаку мошну гонец. – Здесь сто рублей. Считай, дабы опосля кривотолков не было.
– Я верю тебе!
– Считай, боярин!
– А я смотрю, ты не из простолюдинов будешь?
– Мой отец – стрелецкий сотник, из служивых, дворянин.
– То заметно.
– Ты деньгу считай, боярин.
Бордаку пришлось идти в дом, чтобы пересчитать обозначенную государем сумму.
– Все верно. Посчитал, – сказал он, вернувшись к гонцу.
– То добре.
– Ты сейчас на опричный двор?
– А что? Тебе до этого какое дело?
– Коли на двор, то поедешь мимо подворья Парфеновых, предупредил бы княжича, что опосля обеденной молитвы и трапезы приеду.
– Предупрежу.
– Благодарствую.
– Не на чем.
Опричник поднялся, бросил строгий взгляд по сторонам, отвязал коня. Герасим тут же кинулся открывать створку ворот, и он уехал.
– Ух, напужал ратник опричный, – закрыв ворота, вытер пот со лба Герасим.
– Да, вид у него грозный. Но так и должно быть. Наводить страх на лиходеев и изменников государевых.
– Так-то оно так, но как бы невинных не сделали изменниками.
– Государь мудр, того не допустит. А тех, кто супротив Руси идет, не жалко.
– Послухай, Михайло, а чего это опричник спросил, я ли боярин Бордак?
– Он не знает меня.
– Я не о том. Пошто боярин?
– По то, Герасим, что царь пожаловал меня чином боярина, – улыбнулся Бордак.
– Да ты что?!
– На, гляди грамоту.
Герасим умел читать, прочитав, воскликнул:
– Ну и дела! Теперь у тебя и вотчина своя будет?
– Уже все есть, что должно боярину.
– А Алена, значится, опосля свадьбы боярыней станет?
– Да.
– Ну, тогда я твой первый холоп.
– Ты – мой друг.
– Э-э, Михайло, у бояр друзья среди своих, равных по положению.
– Так это у других, у меня по-своему.
– Алена-то ведает?
– Покуда нет.
– Обрадуется.
– Боюсь, как бы не напротив.
– С чего бы так?
– С того, что она женщина скромная, из крестьян, привыкла работать. Мыслю, поначалу опечалится, станет гутарить, что не ровня мне.
– Нашел о чем горевать. Хотя, конечно, посмотришь на жен боярских, Алена на них не похожа, но то тока поначалу. Свыкнется и возрадуется.
– Хорошо бы. Ну а ты ключником теперь будешь, что оформим, как треба.