Страшное подозрение возникло в ее голове. Получив от Сони вместо денег на операцию дочери изрядную дозу поучений, Маловичко говорил что-то о преступлении, которое теперь он вынужден совершить. Неужели это Алексей похитил Игорька? Господи, что же получается? Значит, Мамедов убил журналиста? Он сказал, что спрятал труп похитителя, но мог ведь и соврать.
Соня позвонила Мамедову.
— Как выглядел тот тип?
— Он был с привязанной бородой…
— Ты лица не видел?
— А что? — Мамедов насторожился. — Давай я приеду!
— Сначала скажи, как он выглядел! — закричала он, забыв о слышимости между кабинетами.
— Хорошо. Это толстяк, лет сорока пяти или больше… Короткие седые волосы…
— Короткие седые?.. — переспросила она с облегчением. — Боже, как же я испугалась! — воскликнула она и рассказала о смерти журналиста.
Они обменялись еще парой слов, договорились встретиться вечером и разъединились.
Отдышавшись, Соня набрала домашний телефон Маловичко. Трубку сняла жена Алексея — Жанна. Соня выразила сочувствие ее горю и предложила деньги на операцию Насти. Не ожидавшая чудес женщина разрыдалась…
Теперь Соня встречалась с виноторговцем почти каждый день — иногда вместе обедали, иногда прогуливались вечером по городу. Они перешли на ты, рассказали друг другу про свои детские проказы и юношеские влюбленности. Мамедов словно будил ее от долгого сна, заставляя возвращаться к себе прежней, к той Соне, что умела смеяться глупым шуткам до упаду, болтать ерунду и даже интересоваться чем-то, что не приносит деньги. Вообще не думать о деньгах. В конце концов, разве в них смысл жизни? Да есть они у нее!
Соня расцвела. Она стала носить яркие свитера, подчеркивающие ее полную грудь и свежий цвет лица. Достала из шифоньера короткую юбку, с трудом припомнив, что ноги у нее всегда были стройными. Влезла на каблуки, легкомысленно наплевав на риск сломать шею. Знакомые замечали перемены, происходящие с ней, но Соня отшучивалась: в бизнесе больше везет красоткам. Свои отношения с новым поставщиком она не афишировала.
Мамедов по-прежнему казался ей человеком другого круга, другого уровня. Она всегда предпочитала более основательные отношения, более стабильные чувства. Роман с командировочным мужиком, да еще моложе себя, казался Соне чем-то слишком уж легковесным. Но пожар разгорелся, в отблесках любовного пламени их отношения выглядели чуть глубже, чуть весомее, чуть определеннее.
В один прекрасный вечер Соня оказалась в постели гостиничного номера Мамедова. Так начался новый этап в ее жизни, этап любви, который она уже не ожидала пережить снова.
Утром двадцатого сентября Мамедов позвонил ей на работу.
— Соня, это я! — Его голос звучал резко и взволнованно. — Знаешь, мне позвонили из офиса, из Москвы, мне надо уезжать!
— Но ты же вернешься? Ты не надолго?
— В том-то и дело, что надолго. Уезжаю завтра. Уже билеты заказал. Понимаешь, серьезное дело намечается. Мне придется курсировать между Москвой и Тулузой. Я просто поселюсь в самолете на некоторое время. Если откажусь от этого предприятия — потеряю много денег. Очень много. Они же нам нужны? Ты же хочешь позагорать летом на моей яхте в Средиземном море?
— Я не хочу, чтобы ты уезжал. Плевать на деньги.
— Ты серьезно? — Мамедов сказал это тихо и нежно.
— Серьезней некуда…
— Соня, поехали со мной!
— Но у меня дела!
— Брось их к черту! — взорвался он. — Ради чего ты пашешь? Чтобы жить хорошо? Да ты не знаешь, что это такое! Ты раньше одиннадцати утра вставать не будешь. Я тебе мир покажу. Ты ни в чем нуждаться не будешь. Купим в Москве квартиру, привезешь Игорька!
— Я не могу…
— Плюнь! Ну, хочешь, мы поженимся?
— Это не важно!
— Я позвоню тебе завтра, — неожиданно оставил уговоры Мамедов и положил трубку.
Соня не любила решать все сгоряча, но ведь он прав: что держит ее здесь, в Гродине? Только деньги! А по сравнению с тем, что он может дать ей, ее доходы просто смешны.
Соня позвонила одному из соучредителей и кое-что обсудила с ним. Потом набрала номер Мамедова и повторила однажды сказанную фразу:
— Я решила принять твое предложение.
З. А.
«Ведьма Меркурия умерла».
Часть пятаяЛуна
1 октября
В дверь позвонили. Света затушила сигаретный окурок в пепельнице и пошла открывать. За время, которое ей понадобилось, чтобы выйти из спальни, пересечь холл, пройти два коридора и отпереть три замка, звонок успел протилинькать отрывок из известной песни пять раз.
— Ну, кто там такой нетерпеливый…
На пороге стоял худощавый человек лет тридцати пяти. Он был одного роста со Светой, женщиной довольно высокой, поэтому они сразу же встретились глазами. Взгляд гостя, внимательный и острый, контрастировал с общим, слегка комичным видом — торчащими рыжими волосами, широким ртом, всегда готовым к смеху, и дурацкой манерой некстати морщить нос, усыпанный веснушками.
— Вы к Ивану Константиновичу? — Спрашивая, Света уже знала ответ. Ванечкины приятели так не одевались — никаких костюмов фабрики «Красная Заря» или как там теперь такое называется.
— Я к Светлане Клюшкиной, а с Иваном Константиновичем поговорю, если в том возникнет необходимость, — ответил он низким, таким же прокуренным, как и у самой Светы, голосом.
— Я Светлана Клюшкина. Только теперь моя фамилия Фирсова. Входите, пожалуйста.
Света провела его в холл, они сели на голубую козетку.
— Седов Павел Петрович, — представился гость, изумленно оглядываясь. — У вас как в музее…
Он наморщил нос, и Света отвернулась, пряча улыбку. Забавный визитер еще покрутил рыжей головой и наконец сосредоточился на хозяйке «музея».
— Но лучшее произведение искусства здесь — безусловно вы!
Комплимент он произнес так естественно, что не возникало и мысли о наглости. Тем более что Света и сама знала, что похожа на греческую статую, только в менее монументальном исполнении. Ей оставалось только сказать «Спасибо», после чего она сосредоточилась на поиске сигарет.
— Вообще-то я забыл, зачем пришел…
— Ну а я при чем?
Света нашла пачку, взяла сигарету в зубы, оглядываясь в поисках зажигалки. Седов протянул ей огонек. Света прикурила, покивав ему в благодарность и для продвижения беседы.
— Ага, — сказал гость, собираясь с мыслями. — Так вот.
Он замолчал, снова уставившись на предметы интерьера. Свете показалось, что смущение не позволяет гостю прямо смотреть на нее, и от этого ей стало немного жаль его.
— Может, кофе?
— Было бы замечательно! А пока вы будете варить кофе, можно я позвоню?
— Можно.
Света вышла из холла.
Кухня Фирсовых имела такой же музейный вид, как и вся квартира, — согласно воле хозяина этого жилья. Вкус, подобный Ванечкиному, в Гродине неполиткорректно назывался «армянским» или — что казалось Свете совершенно возмутительным — «классическим». Подразумевались позолота, витые ножки, резные дверцы, шелковые диваны, с которых сидящий непременно соскальзывал, скульптурные композиции (обычно отлитые на фабрике), картины с приторными природными видами. Света привыкла ко всему этому эстетическому безобразию, научившись не обращать на вещи никакого внимания.
Наливая кофе, приготовленный в страшно дорогой, «элитной», как говорили менеджеры из магазинов бытовой техники, кофемашине, она вдруг подумала: а вдруг он вор? Оставила чужого человека одного в своей квартире, а вдруг он серебряные ложечки стащит?..
А, гори вся эта квартира с ложечками синим пламенем! Пусть бы уже и вправду случилось что-нибудь в этом проклятом болоте!
Света вернулась в холл, держа в ладонях чашечку, будто взятую из детского сервиза. Ее опережал кофейный аромат, который и заставил Седова, не покинувшего голубой козетки, поднять глаза. Он принял чашечку в свои руки и кивнул в сторону пола — на причудливую арабеску лакового паркета между носами его пыльных заношенных туфель.
— Никогда не видел такого.
— Да вы к делу переходите уже!
— Ага, — снова сказал Паша, и у Светы возникло отчетливое ощущение дежавю. — Так вот. Вы с Ириной Китаевой знакомы?
— Да, это моя подруга. Что случилось?
— Пока не знаю! — Он понюхал кофе и продолжил: — Вы давно видели ее в последний раз?
— Очень давно. Она звонила в апреле, по-моему… — Света вдруг забеспокоилась: — А вы из милиции?
— Нет, я веду частное расследование.
— Какое?
— Вы знаете, что церковь в Гродине сгорела?
— Ну конечно!
«Хоть бы не случилось чего!» — подумала Света, начисто забыв о пожелании, произнесенном самой себе на кухне.
— Вот я и ищу поджигателя. Меня попросил о помощи отец Сергий, священник из этой церкви. Я раньше действительно в милиции работал, а сейчас — в частной охранной фирме. Конечно, на государственном уровне этим расследованием ребята покруче моего заняты. Но их версия, по мнению отца Сергия, ошибочна. Они сатанистов ищут, а он не верит в них.
— Как это: священник не верит в сатанистов? Священник нанимает сыщика?
Павел принялся терпеливо объяснять:
— Отец Сергий вообще в глупости не верит, кроме…
— Так вы верующий?
— Нет, я атеист. Но надо же разобраться во всем этом! Сгорело уже четыре храма, это культурное достояние. Это преступление. А официальное расследование боится значимых имен, начальников, выборов и прочего. Я же — не боюсь.
— Почему же отец Сергий не верит в сатанистов?
— Он предполагает, что такая секта в Гродине есть, только церкви не они жгут. Не знаю почему, ведь самое сатанинское дело. Кроме того, отец Сергий кое-что видел на месте пожара.
— Что?
Света торопливо достала новую сигарету, и Павел снова чиркнул своей дешевой пластмассовой зажигалкой.
— Пентаграмму.
Света уже открыла рот, чтобы сказать: «Все правильно», но тут Седов добавил:
— Шестиконечную звезду, вписанную в круг. Шестиконечную, понимаете?