— Я ничего не вижу кроме этого проклятого песка и своей метелки! И ничего не слышу кроме шума ветра. Говорят, там, далеко, люди живут в городах и воды у них достаточно. И никто не проводит жизнь в ожидании той, которой нет дела ни до кого из смертных!
— Опять ты повторяешь эти глупые небылицы, Нифата! — Голос старейшины сделался необычайно серьезен. — Разве ты недовольна, что происходишь из семьи, отмеченной свыше? Подумай — твоя мать, бабка и те, кто жил до нее, служили богине. Ты — единственная жрица, это ли не великая честь? С чего ты взяла, что мы обманываем людей? Только из того, что богиня являет людям свой лик с твоей помощью?! А кто направляет тебя, когда ты полируешь зеркала, отражающие ее, разве не она? Впрочем, если недовольна — можешь уходить прямо сейчас, но гнев богини настигнет тебя, как и тех, кто пытался это сделать до тебя. Разве я не рассказывал тебе о несчастных, кто пытался покинуть место, предназначенное свыше? Каждый рожденный должен всю жизнь оставаться там, где появился на свет. Я много зим повторяю тебе это, упрямица!
— Да, я слышала эту историю много раз: они погибли в пустыне и в пасти чудовища…
— Истина не тускнеет от повторения. Еще это случается с теми, кто ропщет на свою судьбу. Это касается и ложа, которое ты должна разделить с моим сыном. Подумай, я заменил тебе родителей, воспитал в собственном доме… И к тому же пришла пора подумать о дочери, которой ты передашь свое умение.
— Но в прежние времена жриц Ушедшей было больше чем пальцев на двух руках, а теперь мне приходится все делать одной!
Из своего укрытия Конан хорошо видел как старейшина, ничего не ответив, выбрался из хижины. Женщина осталась внутри. Насколько киммериец понял, молодая жрица пребывала в глубокой печали, ставшей для нее привычной.
— Всякий раз одно и то же, одно и то же — тихонько повторяла она. — Я как зверь, попавшийся в ловушку.
— Из всякой ловушки можно выбраться, если как следует захотеть, — ответил Конан, появляясь в дверях. — Судьба каждого в его руках. И благодарю, что не рассказала о том, что видела.
Нифата, единственная жрица Ушедшей, испуганно взметнула голову и тут же крепко прижала ладонь ко рту, чтобы сдержать невольный крик. Справившись с испугом, она жестом пригласила киммерийца войти.
— Я ждала тебя, чужеземец, — тихо произнесла она, — ты снился мне. Ведь ты пришел оттуда, где люди живут в больших городах? Они там счастливы?
— Ну, это когда как.
— Кто ты? Как твое имя?
— Я Конан из Киммерии. — улыбнулся варвар и сощурил синие глаза. — Значит, ты хочешь сбежать отсюда? Мне тоже порядком здесь надоело, можем отправиться хоть сейчас. Но перед этим мне нужно найти одну вещь. Без нее я не могу уйти. Ты ведь знаешь все, что таится в этих подземельях?
— Нет. Говорят, чтобы обойти их все, недостаточно будет и нескольких лун, а еще там есть этажи, уходящие глубоко вниз… Но какую вещь ты имеешь в виду?
— Должно быть, тебе говорили, что ее следует хранить от посторонних, что в ней заключена часть божественной сущности.
— Если бы такая вещь существовала, мне это было бы известно. Может быть, это статуя богини или зеркала, но они точно так же отражают любой предмет, оказавшийся между ними… Ты это знаешь не хуже моего.
— Скажи, что это был за дворец? — поинтересовался варвар.
Задолго до начала времен, — начала молодая женщина, полузакрыв глаза и прислонившись к стенке своего жилища, — здесь жили люди, которые считали, что сила разума способна сделать их равным богам и даже возвыситься над ними. Они были способны летать по воздуху подобно птицам, проводить долгое время под водой, согласно собственному желанию изменять и чужую внешность. Царь покровительствовал им и всегда был рад видеть их в своем дворце. В конце концов, их обуяла гордыня — они решили, что больше нет необходимости поклоняться богам и перестали возводить капища, творить обряды и приносить жертвы. Храм же богини, покровительствующей городу, был разрушен и на его месте возвели непотребный дом… Правда, я не знаю, что это такое, — прервала себя Нифата, — должно быть, место, где предаются неподобающим размышлениям.
Конан поспешно нагнулся, сделав вид, что рассматривает узор на коврике, покрывающем песчаный иол.
— И Богиня-без-Имени покинула их, — продолжала жрица. — На единственном камне, оставшемся от ее храма, сама собой проступила надпись. Там говорилось, что она вернется и снова возьмет людей под свое покровительство лишь после того, как те проведут много зим в смирении и раскаянии. Но остальные небожители рассудили иначе. Гора, на склонах которой располагался город, изрыгнула жидкое пламя, в котором и погибли все, дерзнувшие бросить вызов богам. Земля расступилась и поглотила царский дворец, давший им приют. По странному капризу, нетронутыми оказались лишь дворцовые кладовые.
— А еще изваяния, — неожиданно вспомнил Конан — Вроде статуи как статуи, а посмотришь — сразу делается не по себе.
— Это не статуи, — воскликнула Нифата. — Это люди, которых коснулся божественный огонь. Я тоже видела их.
— Самого скверного ты к счастью не видела — тихо произнес Конан, вспомнив о громадной собаке, пытавшейся спасти ребенка. Если бы его собеседницей не была женщина, он бы с удовольствием сообщил все, что думает о таких богах. — А та женщина с золотой расческой, чья оторванная кисть до сих пор сжимает гребень, — она-то в чем провинилась?
— Я не видела ее сама, только слышала, что говорили другие. Не знаю, в предании сказано, что царица была сильна в Искусстве Чисел. И хотела рассчитать, с помощью цифр, миг смерти Великих Богов. И те взъярились за такую дерзость, и обрушили на смертных свой гнев… А затем эти земли поглотило море. Когда же оно ушло, песок на месте исчезнувшего города оказался черным в память о людской неблагодарности. Оставшиеся же люди должны смиренно ожидать возвращения богини… Только это все неправда!
— Неправда? Почему ты так решила?
— Потому что это не богиня является людям, это делают зеркала, а дары ее — то, что я приношу из кладовой дворца. Здесь никто не шьет одежду и не изготовляет никаких вещей, разве ты не заметил? Все ждут, когда нужное само появится у них… Путники, которые когда-то были здесь, рассказывали, что за краем пустыни люди живут совсем по-другому. Я не хочу провести всю жизнь, подобно собаке на привязи! И не шучу восходить на ложе к этой ленивой ящерице — сыну старейшины! Пожалуйста, забери меня отсюда!
— Постой, с дворцом все ясно, а что за чудовище бродит у вас по ночам?
— Никто его не видел. Все только знают, что оно пожрет любого, кто попадется ему на глаза, а взгляд его лишает способности двигаться… О боги, уже темно, ты не сможешь попасть в деревню до утра. Но будет ли правильно, если ты туда вернешься? Ведь тебя уже хватились.
— Еще как правильно! — воскликнул Конан, раздосадованный тем, что колдовской предмет, поискам которого он посвятил столько времени, как оказывается, существовал лишь в его воображении. По крайней мере, он должен выполнить обещанное и умертвить зверя, который наводит ужас на деревню. Тогда никто не сможет упрекнуть Конана из Киммерии, что он тайком сбежал, не отплатив за гостеприимство и кров.
— Пожалуйста, не делай этого, — воскликнула Нифата, вскакивая со своего места. — До тебя тут появлялись путники, которые тоже не верили услышанному, а утром стражи нашли их мертвыми. Всех до единого.
— Ну это мы еще посмотрим, — пробормотал про себя Конан, а вслух добавил. — Ты не одолжишь мне одно из твоих зеркал? То, которое в форме щита?
— Нет, ведь для этого нужно выходить из дома, а чудовище может забрести и сюда! Может быть, подойдет вот это? — И Нифата, порывшись в сундуке, сплетенном из тоненьких прутиков, извлекла блюдо из полированного металла. — Я поняла, что ты задумал: взгляд чудовища, отразившись, поразит его самого!
— Ты на редкость сообразительна, — усмехнулся киммериец. — А куда подевались остальные служительницы богини?
— Многие умерли еще до моего рождения, остальных засыпало камнями, скатившимися с Горы Скорби. Меня в тот день послали в селение за пищей. Когда я вернулась, нашего дома уже не было… — голос жрицы задрожал.
— Да, печально, — торопливо произнес варвар, не выносивший зрелища женских слез. — Но в деревне есть и другие женщины, почему бы не взять их в помощницы?
— Ты не понимаешь наших обычаев, чужестранец. Они не смогут прислуживать в храме, потому что — они иные. А кроме того, это бы нарушило заветы Ушедшей и было бы неправильно.
— Ну, неправильно так неправильно. Слушай, Нифата, я сейчас прогуляюсь в селение. Там я закончу кое-какие дела, а потом вернусь и заберу тебя отсюда. Я обещаю! Кстати, чуть не забыл, одолжи-ка мне еще дорожный мешок, может быть боги будут милостивы к нам и мне удастся запастись съестным…
И не слушая дальнейших уговоров, он взял мешок, положил в него металлическое блюдо, споро проверил меч и выскользнул из дома.
Домик жрицы был освещен лишь пламенем от крохотной жаровни, но даже после ее неяркого света в первый момент варвару показалось, что снаружи царит непроглядный мрак. Некоторое время он неподвижно стоял, давая время глазам привыкнуть к темноте.
Конан крадучись двинулся к деревне, скрываясь за низкими кривыми деревьями и песчаными холмами. Осторожность и здравый смысл подсказывали ему, что не стоит привлекать к себе лишнего внимания, во всяком случае, раньше, чем это будет необходимо.
Когда темные силуэты домов были уже на расстоянии полета стрелы, варвар ощутил чье-то присутствие, а затем до него донесся еле слышный звук дыхания и легких шагов. Варвар догадался, что это несут караул знакомые ему стражи. Странно, но на них почему-то не распространялся запрет не выходить на улицу с наступлением темноты.
Оставив стражей за спиной, он пырнул в тень, которую отбрасывал один из крайних домов, а затем и в само жилище.
Это было одно из тех заброшенных строений, в которых давно никто не жил. Нырнув внутрь, киммериец устроился так, что, будучи невидимым с улицы, он мог беспрепятственно следить за тем, что творится снаружи.