замешан, он ко мне, пожалуй, в Листвянку-то и не приедет… Все-таки не Раскольников, воля у парнишки не такая, как у достоевского убивца – чтобы к Порфирию Порфирьевичу да на допросы являться… Еще рванет куда-нибудь, в бега ударится… Да нет, не мог я в нем ошибиться… Или этот пацан – гений притворства… Но зачем же он в тот день звонил бабушке? А главное – почему ни мне, ни родителям ни слова о том не сказал?..»
Такси-«шестерка» с длинной антенной на крыше охотно тормознуло у вытянутой руки Ходасевича.
Глава 11
«Всякое расследование должно вестись по плану, – думал Валерий Петрович, трясясь в такси по направлению к Листвянке. – И какой же, спрашивается, у меня план теперь – за исключением того, что надо, кровь из носу, допросить внучка погибшей?»
Такси неспешно тянулось по дороге районного значения, в обозе «КамАЗов» и длинномерных фур – загородное строительство в Подмосковье процветало как никогда.
«Еще надо уделить внимание таджикскому мальчику Бури. Бедняжка Алла исчезла (и была убита) в среду – а малыш, сосед, пропал в пятницу… Странное совпадение для столь крохотной Листвянки, для соседей по тупичку Чапаева… Что их связывало между собой?.. Почему он исчез через два дня после нее?.. Она что-то ему сказала? Он что-то знал, видел? Его убрали как нежелательного свидетеля?.. И еще: конечно, никакая следователь Анжелика, да и местная милиция, никакого Бури искать не будут…»
Такси остановилось в очереди у переезда. Просвистела московская электричка.
«И еще мне надо продолжать работать со свидетелями. Как там говорил наш любимый актер в знаменитейшем фильме? Обязательно, говорил он, кто-нибудь что-нибудь видел, слышал, помнит…»
Мысли вдруг сделали странный вираж. Вспомнился конец семидесятых – случайная встреча в Одессе, в «Гамбринусе», с режиссером «Место встречи…». (Творческая интеллигенция в те времена уважительно относилась к работникам ходасевичевского профиля…) Стас тогда все жаловался: «Вот, снимаю здесь многосерийное кино для телевидения… Сценарий – дерьмо, мы его на ходу переписываем… Володька мне с диалогами помогает – когда не пьет, конечно. Но ведь, сволочь, пьет!.. А в запой уходит – съемки, г…к, срывает!..»
И кто бы мог подумать: из такого творческого сора вырос чуть ли не лучший российский сериал…
Вот оно, искусство – едва ли не единственный род человеческой деятельности, в котором из негодных компонентов можно получить прекрасный результат… Так сказать, из дерьма – конфетку… Ни в науке, ни в технике, ни в разведке из неудачных составляющих ничего красивого никогда не выйдет… А в искусстве, особенно в кино, – время от времени случается… Как с малобюджетным фильмом «Касабланка» – лучшим в истории кино – получилось…
Переезд открылся, они миновали станционную площадь.
Маршрутки ждали пассажиров, а пассажиры – автобусов. Ларьки торговали пивом, жареными курами и свежим творогом.
Через минуту свернули на ставшую почти родной Советскую.
Полковник самокритично подумал: «Да, по части опроса свидетелей я явно недорабатываю… Прямо-таки повязала меня разговорами о своем житье-бытье (в том числе интимном) Любочка… Да и с пианистом я слишком долго чикался… Зато мало охваченными остались соседи напротив – Жучков и его лакей Миша… А с соседом Марушкиным и его подругой Олей я и вовсе не поговорил – а ведь они живут на углу Советской и Чапаева, оттуда хороший обзор… И те бомжи, что сегодня утром так уверенно вышли из заброшенного дома напротив?.. Тоже надо установить с ними контакт… Ведь, помнится, при первом осмотре улицы Чапаева мне показалось, что именно из разрушенного здания просматривается Советская… Значит, и к лицам без определенного места жительства придется в гости наведаться – лучше сегодня же…»
Такси пронеслось по Советской, скрипя тормозами перед каждым лежачим полицейским.
В отличие от первого сегодняшнего возвращения домой – пешком с электрички – полковник больше не любовался расстилавшимися за окном красотами осеннего дачного дня, а был весь погружен в свои мысли.
Попросил тормознуть на углу с улицей Чапаева.
– Двести рубликов с вас! – весело провозгласил извозчик.
Не торгуясь, Валерий Петрович рассчитался. В конце концов, траты ему должны скомпенсировать клиенты.
Он глянул на часы. Половина третьего.
Вот никак не может понять его бывшая жена – и плохо понимает падчерица Татьяна: если вставать (как он) рано, то успеваешь очень многое сделать – и день кажется длинным-длинным…
Ходасевич отпер калитку и прошагал по участку. Кажется, из-за соседнего забора за ним внимательнейше следили глаза изнемогающей от любопытства Любочки – только ее сейчас не хватало с расспросами! Даже не поворачивая головы к соседскому забору, Валерий Петрович проследовал в дом.
А ведь давно подошло – и минуло! – время обеда. О сем свидетельствовало непрекращающееся подсасывание в желудке.
В доме Ходасевич первым делом раскрыл холодильник.
В кастрюле остался борщ, на второе – жареная рыба, на третье – черносмородиновый морс. Лена Бартенева в субботу постаралась. Валерий Петрович достал посудины, угнездил борщ греться на плиту.
И тут от входа раздался скрип двери, а затем – шаги по веранде.
Пожалуй, только один человек на свете мог войти сюда столь бесцеремонно. Полковник резко распахнул дверь на террасу. Перед ним застыл Ванечка.
Он все-таки приехал. Значит, либо ни в чем не виновен – либо явно переоценивает свои силы. Намеревается выйти сухим из воды после допроса Ходасевича.
– О, привет, Иван! – радушно бросил ему Валерий Петрович.
– Здрассь… – выдавил юноша.
– Голодный?
– А если да – то что?
– Тогда я разогрею на твою долю и покормлю тебя обедом.
– О, кул!.. Зачем вы меня вызвали?
– Не люблю говорить о делах за едой. А еще пуще – до еды.
Студент дернул плечами:
– О’кей.
И лишь когда они съели первое – второе – третье и полковник заставил молодого человека составить тарелки-чашки в раковину, а сам покурил на террасе, начался разговор по делу.
– Когда ты в последний раз звонил бабушке? – спросил студента Ходасевич.
– Я? Бабушке? Да я ей вообще никогда не звонил.
– То есть вы с ней вообще не общались?
– Да нет, она всегда сама мне звонила, а когда я сюда приезжал, мы лично общались… Почему вы спрашиваете?
– А потому. Потому что вопросы здесь задаю я.
– Значит, я, типа, попал под подозрение?
Ходасевич тяжело уставился в переносицу юнцу.
– Попал.
– И вы меня теперь допрашиваете?
При этом вопросе голос Вани прозвучал гораздо менее уверенно.
– Да, допрашиваю, – по-прежнему твердо глядя на внучка, сказал полковник.
– Кул, – откликнулся молодой человек, однако несмотря на столь оптимистичное восклицание, голос его совсем упал и даже чуть не дал петуха.
– Итак, повторяю свой вопрос. Когда ты последний раз звонил бабушке?
– А я вам второй раз отвечаю, – попытался петушиться студент. – Не знаю, не помню. Звонил – давно…
– Так. А в среду, когда она пропала, ты ей звонил?
– Нет.
– Ты уверен?
– Да! Точно не звонил!
– У меня есть другие данные.
– Какие еще данные?
– Что ты ей звонил. В день ее смерти. За пять минут до того, как она вышла – последний раз в жизни вышла отсюда, из своего дома.
– Магит-тха! – вдруг выкрикнул Ванечка непонятное и схватился руками за голову. Покачал башкой из стороны в сторону, а потом застучал кулаками по столу.
– Так вот оно что!.. – эмоционально воскликнул он. – Ну ни фига ж себе!.. Нет! Не может быть!.. Но тогда?.. Что все это значит?..
Ходасевич переждал эмоциональный выплеск юноши – довольно искренний, надо признать – и снова спросил, изображая из себя зануду-дознавателя:
– Итак: зачем ты звонил бабушке в среду?
– Да не звонил я! – выкрикнул молодой человек. – Я вам правду говорю: не звонил! Дело, знаете, в чем?.. У меня телефон в среду украли!.. Ну, ни фига себе! Так вот они, значит, зачем это сделали!..
– Кто – они?
– Те, кто бабушку убил – они, значит, и телефон у меня украли!
– Пожалуйста, подробнее: когда твой телефон украли? Где? При каких обстоятельствах? И, самое главное: когда ты заявил в сотовую компанию о его пропаже?
– Заявил? Заявил я только в четверг, с утра.
– А когда заметил исчезновение?
– Я обнаружил, что телефона нет, уже вечером. В среду вечером.
– Когда конкретно?
– Часов в девять.
– А когда ты последний раз им пользовался?
– Последний раз? Звонил я еще днем, в институте. Эсэмэски на экономике посылал. А тогда, вечером, подумал: а вдруг я его в аудитории забыл? Со мной такое один раз было. И самое интересное, тогда мне его вернули.
– Неужели такое бескорыстие нынче случается?
– Представьте себе. Если нашедший – сильно честный. Или телефон – беспонтовый. А у меня как раз беспонтовый. Старая рухлядь – «Сименс МЕ 45». С таким сейчас уже ходить неудобно. Было неудобно, – поправился юноша. – Ну, я тогда, вечером в среду, и подумал: может, кто его нашел, да на вахту и отдал. В тот раз мне через вахтера мою трубу вернули…
– А на сей раз?
– В четверг утром я пришел в универ – фиг вам! Нету мобильника. Ну, я тогда и позвонил в сотовую компанию, заблокировал «симку»…
Голос молодого человека звучал твердо, и рассказ был очень похож на правду, но все равно Ходасевич сказал:
– Я проверю твои слова. Причем прямо сейчас.
– Воша ваша.
– Чего?
– Воля ваша, говорю.
– Никуда не уходи.
Валерий Петрович достал свой сотовый и набрал номер полковника Ибрагимова. Оказалось, занято.
А юноша тем временем наступательно забухтел:
– Вы что, не понимаете, какая хрень получается? Кто мой мобильник скоммуниздил – тот и бабушку мою убил! Они специально телефон выкрали, чтобы ее из дому выманить! Типа, моим звонком! Типа, это я ей звоню!..