Я сказал:
— Никто не выживет.
— Боги и Спартак решат, — ответил Курий.
Я пережил тот день и ту ночь, окрашенную кровью четырех сотен римлян.
Сначала они боролись за право завладеть оружием, сложенным в углу поля. Многие, так и не успев захватить его, погибли, сраженные ударами мечей, копий и кинжалов.
Эта резня даже отдаленно не напоминала гладиаторские игры. Это была ожесточенная схватка без правил.
Толпа ревела, бросала камни, а сражавшиеся забывали о том, что они люди, и превращались в зверей.
Каждый старался убить, не заботясь о том, что бьет противника, назначенного ему Курием. Они кидались по несколько человек на одного, кидались на тех, кто только что был их союзником.
Когда на ногах оставался только один человек, толпа кричала, требуя, чтобы на поле вывели следующие двадцать пар. И выживший из первой группы, покрытый кровью, изможденный и раненый, оказывался первым, на кого набрасывались вновь прибывшие. Резня продолжалась.
Когда наступили сумерки, а за ними ночь, Спартак приказал разжечь вокруг поля огромные костры. Вспыхнули факелы. Иногда их бросали в группу сражавшихся.
Некоторые из воинов пытались пробиться сквозь толпу и бежать. Но им не удавалось сделать и нескольких шагов, как на них кидались разъяренные рабы, а через несколько минут на поле бросали кровавые куски их тел.
Иногда сражение превращалось в погоню. Воины преследовали друг друга при свете костров, размахивали оружием и ревели как звери.
Наступил рассвет, небо стало голубым, и на поле среди трупов остался только один человек. Спартак подошел к нам и вытолкнул на арену Сабиния.
— Теперь ты, Сабиний. Покажи свою смелость, трибун!
Кальвиций Сабиний — пусть боги простят его, пусть граждане Рима забудут этого трибуна, которого я видел столько раз, когда он первым бросался в бой во главе VII легиона, — был этим утром похож на обезумевшего ягненка. Он бегал по полю среди мертвых тел, распространявших запах крови. Вооруженные люди, сдерживавшие толпу рабов, пихали его древками копий и мечами.
Был ли он уже мертв, когда разъяренные женщины схватили его, разорвали на части, подбросили в воздух его руки, ноги и голову?
Затем, повернувшись к Спартаку, они начали кричать: «Претор! Претор!»
Вариний подобрал меч и направился к залитому кровью человеку, стоявшему в посреди лагеря, к последнему римскому солдату.
Претор остановился в нескольких шагах от него и, взяв оружие обеими руками, пронзил себе грудь и упал на колени.
Последовала долгая тишина, солдат подошел к претору, ударил себя в грудь мечом и осел на землю перед Варинием, склонившись к нему, будто желая поддержать его или обнять.
Я остался один среди мертвой тишины, ожидая, когда придет мой черед погибнуть.
Спартак крикнул, что того, кто убьет меня, он убьет собственными руками. Повернувшись ко мне, он сказал, чтобы я уходил как можно быстрее, и добавил:
— Ты расскажешь все, что видел.
Я прошел сквозь толпу рабов, расступившуюся передо мной.
За своей спиной я слышал их звериное рычание.
Я шел несколько дней и, наконец, встретил людей, граждан Рима.
43
— Нужно было зарезать Кастрика, центуриона, — сказал Курий. — Он все видел.
Курий повернулся и указал Спартаку на толпу, очертания которой терялись в тумане. Вокруг был слышен шум, топот и гул голосов.
— Это войско рабов, — продолжал Курий.
Он сплюнул с ожесточением и пожал плечами, будто сознаваясь в собственном бессилии.
— Их сто тысяч, а может, и больше. Но сколько наберется мужчин, способных сражаться по правилам, отражать атаку центурий? Сколько колонн можно составить из них и бросить на врага? И я, и Посидион, даже Иаир говорили тебе, Спартак: если ты не будешь бить этих бродячих псов, которые думают только о вине, мясе и добыче, мы никогда не сможем сражаться по-настоящему, как армия против армии.
Курий схватил Спартака за руку.
— Номий Кастрик, центурион, понял это и рассказал сенаторам, консулам, легатам. С тех пор как мы вошли в Цизальпину, ни один город не открыл нам ворота и не сдался. К нам не присоединился ни один солдат из двух легионов проконсула Кассия Лонгина. Мы — просто толпа, а побеждать может только порядок!
Он заставил Спартака остановиться и с вызовом преградил ему путь.
— Бей этих обезумевших от свободы собак! Они будут слушаться только тогда, когда у них будет сводить желудок от страха.
Спартак освободил руку и пошел дальше, опустив голову.
— Ты хочешь свободных людей снова сделать рабами? Они пошли за мной, а ты хочешь, чтобы я обращался с ними как хозяин?
— Если хочешь победить, тебе придется это сделать. Но ты колеблешься, Спартак. Ты не захотел убить Кастрика, хотя он причинил тебе боль. Каждое слово, которое он произносил, ослабляло тебя.
— Боги хотели, чтобы он выжил, — сказал Спартак. — Но так ли уверен ты, что его стали слушать в Риме? Он мог рассказать лишь о разгроме римской армии и унижении консулов, о том, как солдаты стояли на коленях перед нами и мы обращались с ними как с рабами. Его могут убить, чтобы заставить молчать.
— Но мы, — сказал Курий после продолжительного молчания, — что мы здесь делаем? Просто скитаемся по Цизальпине! Здесь нет плодов в садах, нет хлеба в полях. Скот вернулся в стойла, хлеб в амбарах под защитой городских стен. Как ты хочешь победить здесь с этой сворой пьяных псов, которые отказываются даже слушать тебя?
— Они свободны, — сказал Спартак.
— Ты хочешь, чтобы они погибли? Кровь раба такая же красная, как и кровь римского гражданина.
Курий снова сплюнул.
— Мы не пройдем через альпийские ущелья, и если останемся в Цизальпине, тысячи умрут от голода, а оставшиеся от меча римлян.
Спартак остановился, скрестил руки.
— Рим — сын богов. Разве можно его победить?
Он закрыл глаза, будто пытаясь что-то вспомнить.
— Граждане Рима умеют умирать, — продолжал он. — Многие предпочтут смерть поражению и унижению. Ты видел претора Вариния? А солдата, который выжил во всех сражениях? Оба предпочли убить себя, а не другого.
— Можно быть свободными, но при этом соблюдать порядок! — возразил Курий.
Спартак пошел дальше. Он часто оборачивался, чтобы посмотреть на тех, кто шел позади. Только тогда, когда ветер разогнал туман, он увидел, какая огромная толпа следовала за ним.
— Они здесь, Курий, — сказал он. — Им хватило сил и смелости бежать от хозяев. Не требуй от них большего. Они только начинают жить свободными. Если их потомки будут помнить о них, то это значит, что они победили Рим, даже если он их уничтожит. Их сыновья научатся сражаться.
— Мы все умрем, — проворчал Курий.
— Мы останемся живы! — возразил Спартак.
44
Имя Спартака раздавалось в зале с узкими окнами, рядом с амфитеатром Сената в Риме.
Колонны и статуи богов отбрасывали тени на магистратов, чьи тоги в полумраке казались серыми.
Сенаторы, преторы, легаты сидели вокруг возвышения, посреди которого стояли два человека.
Это были проконсул Цизальпины Кассий Лонгин и Манлий, который командовал легионом в Пицене, расположенном на берегу моря к востоку от Рима, между Анконой и Аускулом. Небольшого роста, тощий, он, однако, постоянно вытирал лоб, как один из жирных одышливых магистратов с пухлыми щеками, которые расспрашивали его.
— Манлий, ты должен был помешать Спартаку войти в Пицен. А теперь он подходит к Риму с целой сворой, как новый Ганнибал!
Манлий молча поднял руки. Проконсул Цизальпины выступил вперед. Он говорил глухим раздраженным голосом.
— Рим победил карфагенян, и мы поразим Спартака, — сказал он. — Но что мы могли сделать? У меня было два легиона в Цизальпине. Он атаковал меня с более чем сотней тысяч человек. Нас словно затопило волной нечистот. Мы закрылись в городах. И я помешал Спартаку захватить и разграбить города. Я одержал победу, потому что он отступил, отказавшись от намерения перейти Альпы. Он пошел по южной дороге.
— Он пошел на Рим! — воскликнул кто-то. — Если он придет сюда, рабы, которых здесь десятки тысяч, восстанут и примкнут к его армии. Лонгин, их войско будет страшнее, чем армия карфагенян! Манлий должен остановить их.
Поднялся ропот.
— Ты стоишь здесь, Манлий, перед нами, и объясняешь, — продолжал магистрат. — А в это время сто тысяч разбойников, убийц опустошают Пицен, Апулию, Кампанию, Луканию. Каким хлебом, каким ячменем мы будем кормить плебеев? Если наши самые богатые земли, поместья, виллы в руках грабителей, что будет с Римом? Если Фламиниева, Аппиева, Латинская и Валериева дороги больше не безопасны, если ни один путешественник, повозка и даже легион не могут пройти, не подвергаясь нападению, что станет с нашим имуществом, с нашей властью? Рим станет добычей грабителей! Их нужно уничтожить! Эти вредители хуже, чем саранча в Африке или Иберии, которая пожирает все на своем пути. Неужели возможно, чтобы один фракийский гладиатор держал в страхе Рим? Мы все помним восстание на Сицилии, которое пришлось пережить нашим предкам, но они победили. А сегодня рабы унижают нас и грабят. Это восстание — бедствие хуже наводнения. Что вы ответите на это — ты, претор Манлий, и ты, Кассий Лонгин, проконсул!
— Два легиона, — сказал Лонгин, — против этой разъяренной толпы, которая, как бушующий поток, смывают все на своем пути…
— Солдаты начинают дрожать, когда на них с ревом идет войско Спартака, — добавил Манлий. — Первые ряды когорты оседают, некоторые бросают оружие, чтобы было легче бежать.
— Позор! — раздались голоса. — Пусть их постигнет жестокое наказание Рима!
— Нужны новые предводители, — сказал один из магистратов. — Потерпевшие поражение не могут командовать легионами. Какой солдат пойдет за ними?
— Люди боятся этих дикарей, — продолжал Манлий. — Они знают, что рабы делают с теми, кого поймают. Они не хотят умереть, как гладиаторы, сражаясь друг с другом, и не хотят попасть в руки их обезумевших женщин.