Прежде чем кто-то из них успел задать вопрос, Годфруа коротко бросил:
– Подайте ужин в гостиную. После чего прошу не беспокоить меня ни под каким предлогом.
Слуги обменялись удивленными взглядами, но немедленно повиновались и направились в кухню, чтобы передать распоряжения своего господина.
В гостиной Годфруа рухнул в кресло и обхватил голову руками. Головокружение почти прошло. Сознание наконец достаточно прояснилось, чтобы он мог заново поразмыслить обо всем, что недавно услышал.
Человек, которого он увидел в полутьме исповедальни, лишь отдаленно напоминал того пламенного проповедника, каким был Петр Пустынник в начале крестового похода. Даже сквозь решетку, разделяющую кабинку, Годфруа отчетливо видел изможденное лицо и осунувшиеся черты, сутулую спину и дрожащие руки. Потом до него донесся глухой срывающийся голос этого человека, шепчущего так тихо, что слова едва можно было различить, – такой ужас внушала ему мысль о том, что кто-то может подслушать его речи.
– Мы сейчас в исповедальне, – начал Петр, – но это я должен бы находиться по ту сторону решетки. К несчастью, мой грех так велик, что, боюсь, ни один истинно Божий человек никогда не даст мне отпущения.
– Какое трагическое вступление, отец мой, – заметил герцог, которому стало не по себе.
– Нет, Годфруа. Как ни печально, оно соответствует тяжести совершенного нами греха.
– Нами?
– Не вами, конечно же. Вы бы оказались неспособны на подобную низость. Кстати, именно по этой причине я и выбрал вас, чтобы все рассказать.
– Спасибо… – поклонился Годфруа, машинально отвечая на комплимент, хотя в глубине души фламандец чувствовал растущую тревогу.
– О нет, несчастный, не благодарите меня. Вполне возможно, что я погублю вас.
– Послушайте, Петр, мне кажется, вы не вполне в форме…
– Крестовый поход основан на чудовищной лжи! – резким голосом прервал его священник. И тут же продолжил, словно опасаясь, что ему никогда больше недостанет мужества высказать то, что он собирался. – Вопреки всему, что мы утверждали, в святилище, обнаруженном первой миссией, не хранились останки Христа.
– Прошу прощения? – воскликнул Годфруа, уверенный, что ослышался. – Что вы сейчас сказали?
– Не так громко! – взмолился Петр. – Прошу вас, даже если мои слова покажутся вам крайне странными, дайте мне договорить до конца, не перебивая. Иначе я могу дрогнуть.
Годфруа Бульонский хотел было возразить, что не может и помыслить, чтобы кто бы то ни было безнаказанно высказывал столь кощунственные вещи, и что, при всем уважении к претору, ему совсем не хочется терять время, выслушивая дурные шутки, но умолк. Горящие глаза Петра были устремлены прямо на него. Даже в полутьме исповедальни зрачки священника сверкали.
Герцог молча кивнул в знак согласия.
И тогда тень Петра Пустынника приступила к самому невероятному повествованию, какое когда-либо приходилось слышать Годфруа.
– Утверждаю и заклинаю вас мне поверить, что в этом святилище никогда не хранились останки Сына Божьего. Эта ложь придумана самим папой, чтобы послужить плану, который тогда показался мне необходимым злом, даже если сегодня представляется чудовищным грехом.
Как всем известно, Земля обречена из-за радиационной заразы, которую постоянно разносят ветра, неумолимо сокращая пригодное для жизни пространство. Посему колонизация Акии Центавра представляется абсолютной необходимостью для выживания человеческой расы. К сожалению, атамиды яростно воспротивились этой идее и убили всех поселенцев, которых мы послали к ним в качестве разведчиков…
Петр колебался, делая паузы перед каждой фразой, словно тщательно отбирал, о чем хотел рассказать, а что решил оставить в секрете. Это вызвало подозрения Годфруа, но он решил не перебивать священника и дать ему продолжить.
– Тяжелые времена, наставшие после Войны одного часа, не склонили человечество к оптимизму. И Урбан опасался, что концепция захватнической войны, имеющей целью покорение новых территорий с последующим заселением неизвестной планеты – которое может продлиться двадцать, тридцать или даже сорок лет, никто не знает заранее, – рискует показаться не слишком притягательной впавшему в застой человечеству. И тогда, чтобы заставить людей обратить свой взгляд к новой Земле обетованной, он придумал вот такое… христианское псевдосвятилище. Если объявить, что мы обнаружили последнюю гробницу Христа и ее необходимо освободить от присутствия неверных, для народов, без сомнения, это станет достаточной мотивацией, чтобы осуществить столь грандиозный проект.
Так что Урбан Девятый сознательно подделал все отчеты колонистов, внеся в них свидетельства об обнаружении в святилище божественных реликвий – пусть даже потом пришлось переписать некоторые священные тексты, касающиеся воскресения и вознесения, и создать то, что пресса впоследствии совершенно ошибочно назвала «неодогматом». После чего папа составил план воплощения своей лжи в жизнь. И вот тут-то на сцену вышел я. Для того чтобы возглавить военную кампанию, папе требовался харизматичный вождь, и он решил, что Адемар Монтейльский для такой роли не годится. Однажды ночью Урбан практически похитил меня, чтобы провести со мной тайные переговоры. Когда он рассказал мне о своих намерениях, у меня, разумеется, зародились самые серьезные сомнения морального порядка. Однако Урбан всегда умел убеждать и в конце концов заставил меня взглянуть на ситуацию под его углом зрения. Я должен, хм… Честность обязывает меня уточнить, что он обещал сделать меня первым епископом этой новой территории Церкви. Епархия масштабом с целую планету! С тех пор меня беспрестанно мучит стыд за то, что я с такой легкостью поддался искушению.
Таким образом, неодогмат гласил, что Христос не воссоединился сразу с Всемогущим на небе, но что Господь в Своей неизреченной мудрости направил сына в другой мир, чтобы нести и туда Его слово. Разумеется, обитающие там демонические существа выказали свою непокорность и поспешили убить Его. Как и люди, скажете вы. Однако люди впоследствии последовали его учению.
Чтобы вдохнуть больше правдоподобия в эту историю, Урбан разработал план, который предусматривал создание с нуля фальшивых божественных реликвий с целью последующего их помещения в святилище, когда оно будет захвачено. Таким образом отпадут все спорные вопросы. Для генетических лабораторий Ватикана не представляло особых трудностей создание высохших человеческих останков со странно чистой ДНК. Разумеется, я был глубоко шокирован самой идеей фальсификации божественных реликвий, это граничило со святотатством, но, поскольку план был задуман самим Святейшим, я не понимал, во имя чего мог бы ему противостоять.
Петр умолк. Он был весь в поту. Теперь его горящие глаза избегали встречи со взглядом Годфруа.
– Возможно, во имя нравственности? – холодно предположил тот.
Священник принялся раскачиваться взад-вперед.
– Нет, Годфруа, не заставляйте меня раскаиваться в том, что я выбрал именно вас! Угрызения совести и так причиняют мне адовы муки! Мне нужен не духовный наставник, а тот, кто поможет исправить совершенные ошибки.
Глядя на него, герцог кипел от гнева. Его не только обманули, как и все народы НХИ, но вдобавок еще и сделали сообщником этой гнусности.
– Господи, что, по-вашему, я могу сделать, чтобы исправить столь великое зло? Такую войну, как эта, не удастся остановить, раз она уже началась!
Петр нервно обернулся к дверям исповедальни. Хотя собор в этот час был почти пуст, кто-то все равно мог их услышать. Годфруа постарался взять себя в руки.
– Что должно было произойти дальше?
– После завоевания столицы научная комиссия изучит загадочное святилище и подтвердит псевдооткрытия, якобы сделанные первыми колонистами: в могиле действительно будут найдены человеческие останки, и анализы позволят прийти к выводам, что они, вполне возможно, принадлежат Христу. Ну, скажем так: материальному телу, которое принесло в себе дух Христа на эту планету.
– Какая нелепость!
Петр изо всех сил закивал:
– Да, нелепость. Но признайте, что вы и сами поверили в эту нелепость, согласившись участвовать в крестовом походе.
– Я… Да, правда, но…
– Не оправдывайтесь, именно на такое поведение Урбан и рассчитывал. Если ты добрый христианин, тебе достаточно слова папы. Ему даже удалось убедить меня заявить, что мне явился сам Христос и повелел освободить Его последнее пристанище от гнета нечестивцев.
– Боже, какое безумие…
Обдумывая слова Петра и взвешивая каждую деталь, Годфруа надолго замолчал.
– Вы сказали, что, когда колонисты впервые проникли в святилище, они нашли его пустым, то есть никаких останков там не было? Но ведь весь мир почти непосредственно следил за их открытием по всем медиаканалам. Я сам видел, как они, потрясенные, вышли оттуда, крича, что обнаружили тело, обвитое саваном и в терновом венце…
– Я, хм… Не совсем непосредственно, как вы сами заметили. Небольшое временное расхождение позволяло службам Ватикана контролировать информацию и… хм, приспосабливать ее к реальному времени.
– Вы лжете, Петр.
По другую сторону решетки, в полутьме исповедальни, Praetor выглядел все более жалко.
– Я готов поверить в вашу историю, – снова заговорил Годфруа, и вместе с тревогой в его голосе прозвучал гнев, – но если вы хоть в чем-то солгали мне, то откуда мне знать, что вы не лжете во всем?
Опустив голову, Петр с трудом произнес:
– Понимаете… некоторые аспекты настолько невозможно принять, что я опасаюсь, как бы вы не отказались поверить во все остальное, раз уж не можете поверить в это.
– Вы не вправе сейчас отступить, вы должны рассказать мне все.
По мере того как догорали свечи, зажженные верующими в соборе, в исповедальне сгущалась тьма. Годфруа услышал, как Петр глубоко вздохнул.
– Хорошо. Надеюсь, вы найдете в себе силы преодолеть то, что услышите. Я действительно солгал: святилище не было пустым.
– В таком случае что в нем хранилось?