Спаситель мира — страница 49 из 133

На лице Урбана мелькнуло недоумение. Он-то пребывал в полной уверенности, что для усиленной швейцарской стражи миссия всегда является абсолютным приоритетом, а потому его удивило, что Волкмар, вопреки первоначальному плану, не прибыл в лагерь, чтобы убрать ящик в надежное место.

Старик, похоже, призабыл, что его специальный агент никогда не отличался особой дисциплинированностью, подумал Роберт. Он как-никак просто для забавы убил на борту «Святого Михаила» семь человек.

Однако ограничился тем, что успокоил Урбана:

– Как бы то ни было, сам факт, что Волкмар все еще не вернулся, на мой взгляд, позволяет предположить, что на данный момент он мертв. По моему скромному мнению, учитывая, что он выполнил свою миссию, его исчезновение не должно нас беспокоить. Я бы даже сказал, что в этом есть определенные положительные стороны.

– Если он действительно мертв, то да, это в наших интересах, – глядя куда-то вдаль, медленно произнес святой отец. – Однако как знать, что он мог выдать перед смертью?

Роберту, привыкшему видеть Урбана IX холодным и безжалостным государем, непоколебимо уверенным в себе, ибо всегда все просчитывал на несколько ходов вперед, сегодня папа показался скорее исполненным опасений. Может, его настолько ошеломили внезапные изменения ситуации?

И тогда герцог де Монтгомери понял, что пробил его час.

Теперь, когда он стал в некотором смысле союзником папы, ему следовало развить успех, воспользовавшись возможностью, которая, по его соображениям, второй раз представится еще не скоро, и снова изложить свое ходатайство по поводу тяжбы с Тарентами. Учитывая оказанную им бесценную помощь, могущественная поддержка в какой-то ничтожной распре казалась ему в конечном счете весьма скромной наградой. Впрочем, настолько скромной, что не грех бы ее несколько увеличить. Теперь уже Роберт де Монтгомери требовал не просто окончательно и официально признать его хозяином двух спорных владений, источников конфликта, но и предать опале семейство Тарент – семейство осужденного за государственную измену дезертира, не так ли? – а также присоединить все их земли к своим собственным нормандским владениям.

Поджав губы, его святейшество не без раздражения выслушал ходатайство. Но Урбан слишком нуждался в полном и безоговорочном содействии герцога де Монтгомери, чтобы в очередной раз отказать тому в просьбе. Так что в конце концов он согласился.

Роберт и вспомнить не мог, когда еще испытывал такое счастье, такой неистовый восторг. С этим чувством ничто не могло сравниться, даже сексуальное наслаждение. Если он продержится на той же волне удачи еще несколько лет, его власть станет так велика, что сравняется с королевской. А может, он и сам станет королем Франции? Ценой гражданской войны, разумеется, но ведь война – это его ремесло.

Секретарь Ватикана едва вышел, как Роберт повернулся к Ознену Тафуру и сказал, смакуя каждое слово:

– А теперь пойдем арестуем этого пса Петра Пустынника и бросим его в такую дыру, откуда ему вовек не выбраться.

* * *

Около пяти вечера Клотильда пришла разбудить меня, хотя я не проспал и четырех часов.

Сонным затуманенным взглядом я сначала различил непокорные прядки ее коротких волос, вечно торчащие в разные стороны. Потом нежное прикосновение ладони к моей щеке окончательно разогнало остатки сна. Я увидел склонившееся надо мной лицо, осыпанное золотом веснушек, лукавые глаза, ласково вглядывающиеся в мои.

– Клотильда, – удалось мне выговорить, – я хотел тебе…

Не дав мне времени закончить банальность, которую я собирался изречь, она прикоснулась губами к моим и нежно поцеловала. Поначалу я удивился, а потом прикрыл глаза, чтобы полнее насладиться моментом, погружаясь в неодолимую чувственность, исходящую от первого поцелуя. Ощутив, как на меня накатывает волна желания, я обнял молодую женщину и потянул ее к себе на кровать. К сожалению, она отстранилась.

– Нет, подожди, – прошептала она.

Ее теплое дыхание коснулось моего подбородка.

– Уже? – улыбнулся я. – Вот уж самая короткая связь в моей жизни…

Она засмеялась своим обычным смехом – вроде легкого стаккато, – который все здесь хорошо знали, но я словно услышал его впервые.

– Нет, – ответила она, – это не то, что ты подумал. Я пришла тебя разбудить, потому что дозорные заметили двух направляющихся сюда солдат на першеронах.

Я мгновенно все вспомнил. Несмотря на усталость, а главное – на огромное желание продлить это мгновение, я быстро встал и торопливо пошел вместе с ней по длинным коридорам наших пещер.

В уже достроенной «дозорной башне» мы присоединились к часовым, которые через вырубленное во внешней стене отверстие наблюдали за приближением Танкреда и Льето – я даже не сомневался, что это они, – и в ожидании их прибытия устроились возле караульных.

У Клотильды были дела в другом месте, так что она оставила нас, предварительно наградив меня долгим поцелуем. К чему скрывать, какую неудовлетворенность я испытал в тот момент. Я попытался урезонить себя мыслями о том, что, когда все придет в порядок, у нас появится время пойти чуть дальше первого прикосновения.

Все молчали, и я невольно вспомнил об обратной дороге – ее картины стойко впечатались в сетчатку и отказывались исчезать. В одиночку проделать весь путь с трупом Адельфа рядом с собой оказалось одним из самых тяжелых испытаний в моей жизни.

Когда Танкред бросился преследовать Испепелителя, я долго стоял на коленях в грязи рядом с Адельфом; в спину бил дождь, меня трясло от холода. Я никак не мог осознать того, что произошло. Я прекрасно видел, что Адельф мертв, однако что-то во мне отказывалось принять это. Никогда еще я не чувствовал такого смятения.

Как я ни силился осознать эту информацию, всякий раз мой разум возвращал меня назад, к предшествующим трагедии моментам. Я снова и снова видел, как Адельф спотыкается перед Танкредом, и тот протягивает руку, чтобы поддержать его. Яркая синяя вспышка по-прежнему слепила меня, даже теперь, когда я находился почти в полной тьме. Но продолжение постоянно ускользало, как недоверчивая кошка, которая подпускает к себе на шаг и тут же отпрыгивает, едва дистанция становится слишком малой.

Если бы я не услышал в наушнике, как Танкред кричит: «Льето! Подожди меня! Это безумие!», наверно, я так и оставался бы там, пока не подоспел патруль.

Вырвавшись из замкнутого круга своих воспоминаний, я, дрожа на нетвердых ногах, поднялся и машинально собрал сумки с привезенным нами оборудованием. Нельзя было ничего оставлять.

Уже начав спускаться с земляной насыпи у стены, чтобы выйти на дорогу внизу, я внезапно остановился.

Я замер, в ушах стоял непрерывный свист.

– Я не могу бросить его здесь.

Я подумал вслух.

Больше я даже не колебался. Я просто не мог поступить иначе; немыслимо было оставить его тут.

В ужасе при мысли о том, что мне предстоит, я вернулся к по-прежнему лежащему на том же месте телу. И задумался о том, как его транспортировать. Проще всего было бы обмотать его чем-то вроде савана, но под рукой не нашлось ничего, что могло бы для этого сгодиться. Я уже решил было снять с себя рубашку и завернуть труп в нее, но для этого понадобилось бы вылезать из усиленного комбинезона. В любом случае в мою рубашку много не завернуть.

Потом я с грустью осознал, что все мои размышления – это чистое лицемерие. Чтобы перетащить, Адельфа вовсе не требовалось заворачивать. Меня просто удерживала сама мысль дотронуться до него, допустить, чтобы его обугленное тело соприкоснулось с моим.

Нещадно коря себя за малодушие, я преодолел отвращение, склонился над ним и поднял на руки. На мгновение я испугался, как бы труп не распался, или же, напротив, не задеревенел так, что я не смогу его нормально нести. На самом деле он оказался до удивления гибким. Ожоги были невероятно глубокими – достаточно, чтобы в несколько секунд убить его, – но, несмотря на испещрявшие его черные трещины, тело сохранило податливость.

Спуститься по залитым дождем улочкам с трупом в руках и сумками на плечах оказалось не самым легким делом. Я часто поскальзывался, теряя равновесие и напрягая все мускулы, чтобы не свалиться в грязь с телом Адельфа. При мысли о том, как я покачусь по земле вместе с ним, мне становилось сильно не по себе.

Всю дорогу я говорил с ним, как будто он просто почувствовал себя плохо, а не превратился в обугленный труп. Однако запах горелой плоти был совершенно невыносимым, хотя я обмотал лицо подобранной в развалинах грязной тряпкой, чтобы хоть как-то ослабить вонь.

После двух с половиной часов неослабных усилий, которые прерывались только моментами сомнений, когда мне начинало казаться, что я заблудился, и приходилось останавливаться, включать терминал и проверять местоположение, мне удалось найти багги.

Я осторожно разместил Адельфа на пассажирском месте, потом стащил с себя усиленный комбинезон и раздраженно бросил его в багажник. Эта пакость вместо того, чтобы защищать меня, только постоянно мешала, сковывала движения и, несмотря на ночной холод, заставляла заливаться потом, как быка на арене. Я стучал зубами, усаживаясь на водительское место, но по крайней мере мне стало удобно.

Когда я выехал из пригорода, занималась заря и началась самая долгая и сложная часть обратной дороги: бесконечный слалом между провалами в скалистой пустыне. Чтобы вернуться к пещерам, мне понадобилось около восьми часов, и за это время пришлось сделать шесть остановок, настолько я боялся заснуть и свалиться в провал. Во время одной из таких остановок до меня наконец дошло, что случилось с Адельфом.

И я заплакал как ребенок.

Думаю, когда сталкиваешься со столь трагическими событиями, самое трудное – это преодолеть растерянность, которая завладевает вами и мешает ясно оценить ситуацию. Я никак не мог понять, что должен или чего не должен был бы сделать, чтобы несчастного не настиг такой ужасный конец, и это смятение было столь велико, что меня начинало мутить.