Спаситель мира — страница 71 из 133

принял за летающих солдат, в обычное время служат простыми перевозчиками.

Джена’эрекку через плечо глянул на него и махнул рукой. Танкред понял, что должен надеть что-то вроде сбруи, свисающей по обе стороны седла. После того как он окончательно устроился, его ноги оказались вдоль боков атамида, а торс прямо у того за плечами. Зато перед ним сразу открылся широкий обзор.

– Укули, тар’нек! – бросил Джена’эрекку, что наверняка означало нечто вроде «Держись, взлетаем!», потому что атамид тут же пустился бежать, взмахивая крыльями. Танкреда так трясло, что в глазах помутилось, и он изо всех сил вцепился в деревянные поручни по сторонам седла.

Потом, словно по волшебству, толчки прекратились, и Танкред почувствовал, что его центр тяжести сместился, как если бы он падал в пустоту. Он еще крепче вцепился в поручни и понял, что он летит. Ночь была такой черной, что он не мог определить, на какую высоту они поднялись, но огни каравана уже казались совсем маленькими и далекими.

– Анк’маре ту иу’ил? – бросил Джена’эрекку.

– Да, да, все в порядке, – наудачу ответил Танкред.

Он опасался, что почувствует дурноту из-за хлопанья крыльев, но был удивлен, найдя ощущение очень приятным. Длинные перепончатые крылья атамида при каждом взмахе производили глухой глубокий шум, напоминая пассажиру мерное движение маятника, которое как будто укачивало его. Но Танкред не заснул бы ни за что на свете. Он летел!

Пусть он за свою жизнь пользовался самыми разными летательными аппаратами, никогда еще он не испытывал такого достоверного ощущения. Он по-настоящему летел! Открытый обзор перед ним и взмахи крыльев атамида даже создавали поразительную иллюзию, будто он держится в небесах своими собственными силами! Это так пьянило, что с его лица не сходила улыбка.

Потом, будто спектакль так и был задуман, чтобы идти по нарастающей, над горизонтом взошла альфа Центавра С, залив всю т’уг мягким алым сиянием и обозначив на дюнах стелющиеся тени. Скальные массивы осветились, и маленькие песчаные торнадо, вызванные резким понижением температуры, заискрились в лучах далекой звезды, чьи размеры не достигали и половины полной луны. Танкред прикинул, что они летят на высоте около двухсот метров.

Прошло довольно много времени, и рельеф поверхности начал повышаться. Дюны сменились гранитными пластами, а те скоро превратились в отроги горной цепи. Полностью поглощенный уникальным опытом полета, Танкред не подумал вычислить траекторию Джена’эрекку. Теперь он решил, что из лагеря они вылетели на юго/юго-восток и покрыли двести – двести пятьдесят километров. Но не исключено, что он от начала до конца ошибался. Он даже не мог сказать, сколько времени они уже в воздухе.

Сейчас, когда они летели над горами, в атмосфере возникали такие турбуленции, что атамид иногда одним махом терял десятки метров высоты, что всякий раз вызывало тревожный возглас пассажира, тут же переходящий в простодушный радостный смех. Чем больше проходило времени, тем сильнее эти переживания вызывали в Танкреде прилив примитивных и мощных чувств, создающих иррациональное впечатление, что они с Джена’эрекку едины, что он сам стал язе’эром. Ступор, в который его вогнали ритмичные взмахи, затмевал разум; развернутые по обе стороны могучие перепончатые крылья казались продолжением его тела.

Теперь он отчетливо ощущал биение сердца атамида, чья пульсация совпадала с его собственным, словно кровь Джена’эрекку текла непосредственно в его венах, питая мускулы и настолько обостряя все чувства, что сейчас он видел в темноте, как могут видеть только язе’эры, различая мельчайшие детали на поверхности несущейся под ним земли. Его кожа реагировала на малейшее изменение температуры воздуха или ничтожные колебания давления. Его нервы ритмично напрягали и расслабляли мускулы, передавая импульс и накачивая тяжелое движение огромных крыльев вверх и вниз…

Внезапно испугавшись силы этого ощущения, нормандец, чтобы прийти в себя, тряхнул головой и глубоко вдохнул ледяной воздух. В это мгновение Джена’эрекку пошел на посадку.

Соприкосновение с землей было болезненным. Мессенджер Танкреда показывал половину третьего утра. Значит, он провел в седле четыре часа, и, когда он ступил на твердую почву, тело напомнило ему об этом. Негнущиеся суставы захрустели, как сухое дерево.

Джена’эрекку опустился на пятачок, прилепившийся к склону горы. Скалистая площадка заканчивалась выступом, нависавшим над теряющейся во тьме обрывистой кручей. Танкред предположил, что добраться сюда можно только по воздуху, но, вероятно, существует и дорога, просто ее не видно в темноте. Альфа Центавра С едва позволяла различить скалы, громоздившиеся здесь на высоте полета хищных птиц; однако, заметив среди них темное пятно, чернее всего окружающего, Танкред понял, что там находится вход в пещеру. Он бросил вопросительный взгляд на Джена’эрекку, и тот кивком подбодрил его, предложив двигаться дальше. От разгоряченного полетом атамида шел такой жар, что все его тело окружили завитки пара, отсвечивающего в слабеньких лучах красного карлика на ночном небе Акии.

Напряженный, как тетива лука, с тревожной складкой на лбу, Танкред медленно подошел к темному отверстию. Оттуда не доносилось ни звука. Вход был не шире обычной двери дома. Не раздумывая, он вошел.

Внутри царила полная тьма.

Он подождал несколько секунд, чтобы дать глазам привыкнуть. Начав различать стены, он сделал несколько осторожных шагов и прикоснулся к ним рукой. Скала была холодной и шероховатой. Его пальцы нащупали продольные бороздки.

Он снова пошел вперед, но медленно, как никогда. Через несколько минут заметил, что уже отдалился от входа, которого больше не было видно. Скудный свет Проксимы Центавра сюда не доходил. Сердце оглушительно билось. Не от страха, а от возбуждения. Хотя результат тот же. Влажные ладони, сбитое дыхание, путаница в мыслях. Ему необходимо взять себя в руки. Пути назад нет, он должен идти вперед. Тут он заметил расположенный за поворотом коридора метрах в двадцати перед ним источник света. Он отбрасывал на стены мерцающие отсветы.

Свернув за угол, Танкред обнаружил зажженный факел, воткнутый в наискось пробитую в стене дыру. Наконец он смог увидеть линии, которых до того лишь коснулся кончиками пальцев. Тонкие горизонтальные полоски на расстоянии меньше сантиметра друг от друга, ведущие все как одна вглубь пещеры.

Это место было ему знакомо.

Точно как в одном из его странных снов! В том, что приснился прямо перед его первым боем с Испепелителем, на борту «Святого Михаила». В этом сне он умирал, раздавленный скалой.

– Следуй линиям

Слышал ли он мысленный голос, или же в памяти просто всплыл сон?

Его пробрала дрожь. Если события пойдут по тому же мрачному сценарию, что во сне, лучше держаться настороже. В нескольких шагах от него, там, где линии сходились, стены туннеля внезапно сужались, оставляя лишь тесный проход, а потом как будто снова раздвигались. Вход в помещение.

Оно тоже было освещено, и, кажется, другим факелом, судя по дрожащим отблескам. Неожиданно Танкред почувствовал, что с него хватит. Он должен с этим покончить. Быстрым шагом он пересек расстояние, отделявшее его от входа, втянул голову в плечи, чтобы пролезть в отверстие, и проник в помещение.

И тогда он ее увидел. Шок был таким сильным, что у него перехватило дыхание.

Там была Клоринда.

* * *

Вот уже несколько часов Энгельберт блуждал по Новому Иерусалиму. Он был в полном смятении, чудовищная мука сжимала грудь. Он шел куда глаза глядят, по широким дорожкам, петляющим между бесконечными рядами казарм или между спущенными со «Святого Михаила» огромными модулями. Видя его явную скорбь, многие предлагали ему помощь, но брошенный им в ответ пылающий взгляд отбивал охоту настаивать.

В конце концов ноги привели его на окраину лагеря, туда, где пыльная земля центра сменялась каменистой почвой, из которой торчали серые валуны. Он долго брел, спотыкаясь, пока не оступился на неустойчивом камне и не упал на землю. Резкая боль в колене, которым он ударился об острый скол, заставила его вскрикнуть.

Все вокруг принялось стремительно вращаться, и он понял, что теряет сознание. Заставив себя сесть, сделал глубокий вдох. Воздух был ледяным. Тут он заметил, что уже стемнело. Боль и холод немного привели его в себя, и он осознал, что пережил нервный срыв. Его разум словно отключился на долгие часы.

Энгельберт осторожно ощупал колено и снова вскрикнул от боли. В темноте он только понял, что сустав распух вдвое, и ощутил под пальцами какую-то липкую жижу. Такую скверную рану следовало бы обработать. Он с трудом поднялся и, хромая, двинулся в сторону ближайшего медпункта. По дороге в памяти постепенно всплыла причина его нервного срыва.

Все началось утром в главном командном центре. Он прекрасно помнил, как был удивлен, выходя из центральных дверей, что добился того, о чем пришел просить.

С тех пор как его брат дезертировал, Энгельберт испытывал непереносимые муки: обильно приправленное гневом чувство вины порождало ядовитую смесь, которая пожирала его изнутри. Не было ночи, чтобы ему не снились кошмары, в которых Льето погибал по его вине, а потом возвращался в виде обвиняющего призрака. Тогда он начинал горячо молиться. Он молился постоянно. Он умолял Господа образумить брата и заставить его вернуться, хотя прекрасно знал, что того надолго отправят в тюрьму, а может, даже казнят. Он заклинал Бога стереть прошедшие пять недель и позволить ему найти верные слова, чтобы убедить Льето остаться. К несчастью, ничего подобного не произошло. Господь ему не отвечал.

Вчера, в Рождество, он снова молился с удвоенным пылом, изо всех сил надеясь, что в этот особенный день будет услышан. И опять ничего. Тогда от отчаяния его сознание пронзила страшная мысль: а вдруг и нет никого, чтобы услышать его молитвы? Обезумев от ужаса, что подобные мысли могут закрасться в его голову, он подумал о радикальном решении.