Нельзя даже сказать, что у Бобика отрицательная харизма. Напротив, харизмы там хоть отбавляй, и она самая положительная. Женщины у него молоденькие – потому что по юности лет покупаются на широкоплечесть, брутальную звероватую красоту, ученую степень и хорошо подвешенный язык. Бобик выглядит надежным и старается таким быть, только эта надежность с отрицательным знаком. Вы от него надежно остервенеете, а потом осатанеете, абсолютно не понимая, чем он вас бесит. Да ничем. Просто бесит.
Я, кажется, единственный, кто выносит этого типа спокойно и не попадает в его разрушительную волну. Мы, что называется, друзья по песочнице. У маленького Бобика были проблемы с дикцией, и я его невнятную речь переводил остальным детишкам. Уже тогда был трактористом, сам того не подозревая, – тем, у кого нюх на особенных людей и кто умеет с ними ладить.
– Вовик, мы же друзья!
– У меня тут десять человек. Я не могу их бросить, извини.
– Понимаю. Ты молодец. Ты добрый. Ты всегда меня выручал… Как же мне хреново…
Мне Бобика искренне жаль – он умеет и любит убиваться горем и вот-вот начнет это делать в полную силу. Но я действительно не могу все бросить и кинуться его утешать. Тем более он просто меня напоит до положения риз, вот и все утешение. Нет уж, пускай страдает в одиночестве. Главное, потолок у него не рухнет, раз не рухнул до сего дня, а все остальное поправимо. Соседей он и так уже довел до состояния, когда им сам черт не брат. Они сами черти конкретные. Их многоэтажку можно брать и в полном составе десантировать в горячие точки планеты, чтобы там стало очень и очень холодно.
Ураган нынче будет, форменный ураган с мордобоем, это к гадалке не ходи.
– Я тебе вечером позвоню.
– Врешь ведь, зараза.
– Я тебе вечером позвоню! Все, пока.
Отдуваюсь, гляжу на Ваню. Хочу послать его по этажам, но не могу, какая-то мысль неясная свербит в голове – нечто, связанное с Бобиком.
Что-то важное я поймал, важное по работе, – и упустил.
Ладно, если это действительно важно – само всплывет.
– Скоро будем обедать, а пока ты пройдись по слотам, улыбнись бригаде. Пусть знают, что мы рядом. Спроси, не нужно ли чего. У дверей сейчас Тарасов стоит, ему особое внимание, у него слот трудный. Заодно купишь там в цветочном большую темно-красную розу и отнесешь Кате Мироновой. Ей пора взять цветок в руки. Это тоже в файле не записано.
– А она от цветка – что?.. Активизируется?
– Ей просто будет приятно.
Помощник мой напряженно обдумывает услышанное, аж мозги скрипят. Привыкай, молодой человек, тракторист думает о своих тракторах, даже когда спит.
– А что сказать? Что это от вас?
– Ну, не от тебя же, ты ведь сам не догадался. Ваня, послушай, ну, естественно, она активизируется. Потому что будет лучше себя чувствовать. Но цветок – не для этого. Цветок именно для того, чтобы Катя лучше себя чувствовала. Понимаешь разницу?
– Э-э…
– Мы зовем их тракторами, но они живые люди. Если тракторист на секунду забудет об этом, он уже никакой не тракторист, а очень посредственный менеджер, который быстро развалит бригаду. Поймал себя на том, что сотрудники не волнуют тебя как люди, а тебе важна только выработка, – сразу уходи с поля в офис. Потому что бригада почувствует это мгновенно и упадет духом. Работа в поле – только для трактористов, друг мой.
Ваня кивает и уходит. Будем надеяться, что понял. Он быстро схватывает, просто еще не привык к нашей специфике. Ну и как заходит разговор про Катю, Ване становится трудновато соображать.
Звонок в правом ухе – служебный.
– Владимир Сергеевич?
– Какие новости, Миша?
– По бригаде все в порядке. У нас в целом… Проблема.
Миша в штате бригады обозначен как «консультант по внешним связям», попросту говоря – отвечает за охрану. У него в «Мономахе» схвачено все, он знает в лицо каждую неприметную бабульку, которая на самом деле соглядатай и «пасет» воришек. Естественно, на короткой ноге с начальником службы безопасности. Со мной тот за руку здоровается, а с Мишей-то они говорят на одном языке. Миша в некотором смысле тоже тракторист, просто узконаправленный – влезет без мыла прямо в душу любой силовой структуре.
– Сливают нас, Владимир Сергеевич.
– Это начальник местной СБ сказал? – спрашиваю, а сам к ощущениям своим прислушиваюсь. Вроде бы не грустно мне и не больно. Ждал я чего-то подобного.
– Так точно. Контракт продлен не будет. И самое интересное – знаете, кто заступает вместо нас?
– Дай угадаю.
– Не угадаете.
– Они перекупили Яценко, – говорю я так спокойно, будто меня это совсем не волнует.
А действительно – волнует? Не особенно. Мне интересно, куда агентство поставит бригаду. Не возьмут же нас в «Золотой век». Там слишком хорошо запомнили, как мои сотрудники лупят охрану по головам дорогими бутылками.
– Угадали… Ну да, вы же тракторист, еще бы не угадали. Яценко заступает прямо завтра. А в «Золотой век», по слухам, приходит какой-то одиночка из молодых.
– Спасибо, Миша. Кто предупрежден, тот вооружен.
– Есть идеи? – спрашивает Миша с надеждой в голосе.
Он давно со мной, он мне верит, он не трактор, но тоже постоянно в зоне моего внимания и чувствует эту теплую добрую волну. А еще он знает, как все непросто на рынке активной рекламы, и очень надеется, что я бригаду не брошу, вытяну.
– На всякий случай готовься, что месячишко посидим без работы, – сообщаю я бодро.
Я всегда так говорю, и однажды мы действительно болтались между небом и землей целых два месяца – после драки в «Золотом веке». Но то был единственный раз, и бригада сама так решила: что без любимого тракториста ей работать скучно. А обычно мы простаивали максимум неделю между контрактами. Это Миша тоже помнит.
– Ну, хоть отдохнем, – говорит он. – Желаю успеха и разрешите завершить разговор.
– Продолжай нести службу.
Как все паршиво-то. Сразу позвонить в агентство – или до вечера помучиться? К концу рабочего дня они обязаны сообщить мне плохие новости и объяснить, что будет дальше. Я ведь должен что-то людям сказать. Бедные мои люди…
Аттракторы обычно смолоду подозревают, что необычным образом привлекательны, но реагируют на это очень по-разному. В девяти случаях из десяти они не успевают нормально сжиться со своим даром – аттракторов сильно давят в семье, подрубают самооценку, вколачивают комплексы, иногда ломают психику необратимо.
Мне повезло в этом смысле: я не трактор, а тракторист. Меня тоже ломали, но я умею вполне осознанно влюблять в себя все, что шевелится. Такого не доломаешь. А трактор просто несет миру тепло и свет. Пока до трактора дойдет, насколько он особенный, его уже мама с папой два раза убедили, что он лузер и его место в прихожей на коврике. И он вырастает либо очаровательным лузером, что случается, увы, редко, либо мрачным чудовищем, направляющим всю энергию на саморазрушение. Каждый второй трактор – суицидник.
И вот таких сложных людей мы, трактористы, буквально на себе вытягиваем, за счет своих нервов и способности любить, просто любить. Ну и как я после этого оставлю бригаду на произвол судьбы? Никак.
Яценко, между прочим, в детстве на руках носили и облизывали. Я про него много знаю, едва ли не больше, чем он сам. Яценко был очень счастливым ребенком. Может, в этом все дело? Правда, он вырос не особенно счастливым мужчиной, но какой шикарный экземпляр!
Вот к нему я отношусь как к функции. Он для меня не трактор. Что-то другое. Я могу ему чисто по-человечески сочувствовать – примерно как Бобику… Но не смогу полюбить. Он для этого слишком любит себя. Не то что мои бедолаги.
Кстати, Яценко презирает мою бригаду. Это он отдельно высказал в последнюю нашу встречу: Владимир, неужели вы всерьез думаете, я буду работать с вашими убогими?.. Я только усмехнулся – и пожалел несчастного. Всех-то мне жалко. Бобик за такие слова в морду сунул бы.
Бобик, снова Бобик. Какая тут связь?
Ну да, жалко Бобика. Тухло ему сейчас, и окружающим я не завидую…
Стоп!
Нет, ну так нельзя. Это будет, как говорится, неспортивное поведение…
Звонок в правом ухе.
– Володя, говорить можешь?
– С тобой, дорогой шеф, всегда.
– «Мономах» не продлил контракт.
– Знаю.
– Откуда?
– Ну так я в «Мономахе» который год. Скажи, пожалуйста, есть по моей бригаде какие-то планы?
– Через месяц автосалон, потом осенью книжная ярмарка, пока это все.
– То есть постоянной работы…
– Нет и… Давай честно, до конца года я ничего для вас не вижу.
– Вот она, молодая шпана, что сотрет нас с лица земли… – тяну негромко как бы в сторону.
– В смысле? – настораживается шеф.
– Поговаривают, что в «Золотой век» взяли молодого одиночку.
– Да, такой Акопян, ты его не знаешь. Способный парнишка.
– Наш Акопян?
– Какой наш, почему наш? Ты все-таки знаешь его?
– Я спрашиваю – это ты его «Золотому веку» продал? Сделка прошла через наше агентство?
– Ну и что? – интересуется шеф агрессивно.
Стыдно ему, значит. Начальство всегда злится, когда ему стыдно.
– Никаких поблем, шеф. Не забудь – автосалон и книжная ярмарка за мной, ты сам сказал.
– Естественно, Володя, это вопрос решенный. Слушай, ты своим пока не говори, ладно? Вы до конца дня должны отработать, а то с «Мономаха» станется нам неустойку выкатить.
– У меня с «Мономахом» большая человеческая любовь, – говорю. – У нас с ним серьезно.
– Ты там выпил, что ли, с горя? Брось, Володя, уж тебе-то мы всегда… Обещаю. Даже не думай. С бригадой, честно скажу, трудно будет. Ты ее готовь потихоньку к переходу на разовые заказы. Но твое персональное будущее, прости за пафос, безоблачно. Ты уникальный специалист, другого такого нет. Куда мы без тебя.
– Спасибо, дорогой. Я это ценю. Все будет нормально, обещаю.
– Точно? Володя, что-то я волнуюсь. Заезжай-ка вечером в офис. Посидим, поговорим, как в старые добрые времена…
– Спасибо большое, но мне надо с «Мономахом» по-доброму разойтись, а то мало ли, как все сложится. Значит, сидеть и говорить я сегодня буду здесь.