Вдруг Степашка увидел голову мамы, а рядом – отца. Они смотрели на него с любовью, но лица их были темными и закопченными.
– Мама! – отчаянно крикнул Степашка, протянул руку и коснулся ее лица.
И как только коснулся – пальцы ударило током, и коротко вспыхнула синяя искра. А от нее вдруг вспыхнуло все вокруг: ярко и гулко запылали шесты, головы и сама черная вода болота. Огонь был жаркий и нестерпимый, как в кузне у Петра. И как только Степашка подумал о кузне, все пространство над болотом и шестами до самого неба наполнилось тучами чудовищных железяк, похожих на его медную трубу, да только много сложнее. Свернутые узлами блестящие трубки, заслонки, клапаны и поршни – и все это беспрерывно двигалось, гудело, щелкало и стреляло. Железяки наполнили все вокруг, казалось, их больше, чем шестов с головами, потому что они висели друг на дружке от земли до неба без просвета, словно орехи, насыпанные в корзину. И они не были медными и не были железными, а блестели, как серебро.
Степашка с ужасом смотрел, как каждая из них раз за разом наполнятся черной водой из болота, а та вспыхивает в металлических трубах ослепительным огнем, и звучит музыка. Эта музыка была словно собрана из бесконечного хора щелчков и вспышек, но она была музыкой. Наверно, самой страшной и самой торжественной музыкой, какую только можно придумать. Вот только запомнить ее Степашке не удавалось никак. Но он чувствовал, что в этой музыке собран весь смысл жизни – и его, и родных, и односельчан, и всего мира.
А потом черная вода болота начала потихоньку иссякать. Жуткие механизмы принялись по одному замирать со скрежетом и тут же таяли в воздухе, пока не исчезли все до единого. Внизу, где раньше плескалось болото с шестами, теперь осталась безжизненная земля – ровная и выжженная. Она остывала от пламени и громко потрескивала.
Степашка почувствовал, что воздух его больше не держит, и полетел вниз.
Он очнулся, повиснув на пояске между веток, и похвалил себя, что догадался так удачно привязаться на ночлег. Голова гудела от пережитого кошмара, поэтому он не сразу понял, что продолжает слышать потрескивания: где-то далеко за лесом, где вставало солнце, ритмично щелкали выстрелы.
Степашка слез с дерева и побежал к дому бегом, чтобы немного согреться. На болото он старался не оглядываться – ему казалось, что оно все еще покрыто частоколом отрубленных голов и залито черной маслянистой кровью.
На подходах к хутору явственно чувствовался запах гари – словно утренний туман сменился дымом. Степашка, тяжело дыша, выбежал на косогор – и вздрогнул. Дома не было. Там, где были дом и сарай, теперь дымилось черное пепелище. А у пепелища стоял Иван. Он прижимал к груди фуражку и неотрывно смотрел на тлеющие угли.
Степашка тихо подошел и встал рядом. Сперва ему казалось, что Иван его просто не замечает, а потом заметил, что взгляд Ивана стеклянный, а рот беззвучно двигается и шепчет. Тогда он проследил, куда смотрит Иван, и увидел между бревен два обгоревших тела. Да и не тела уже, а просто кучи углей, над которыми дрожал от жара обрывок маминого платка, невесть как уцелевший.
– Звери, – произнес Иван странным надтреснутым голосом. – Ты понимаешь, они же звери!
Он вдруг обернулся, хищно схватил Степашку за плечи и потряс, заглядывая в лицо.
– Это звери, звери! – твердил Иван, и из стеклянных его глаз катились слезы. – Ты понимаешь, что они сделали?
Степашка помотал головой, хотя понимал. Иван отпустил его и снова уставился на дымящееся пепелище.
– Пришел вчера один из отрядов этого чудовища, генерала Юрского, государевы холуи, – бесцветным тоном произнес Иван. – Меня искали, первого помощника комиссара. Да не нашли. Тогда заперли родителей в доме, подпалили и ушли. Чтоб меня наказать. Но ничего, – сказал Иван, – я их накажу…
Степашка молчал – ему казалось, что продолжается сон: он сейчас закроет глаза на минутку и сразу откроет, а за это время пролетит кошмар, умчится, и все изменится – он проснется на дереве, в воде, в кровати, под полом, но только не здесь.
– Вот скажи… – Иван повернулся к Степашке. – Ты понимаешь, почему мы их отстреливаем, как бешеных тварей? Разве звери, способные сжечь наших отца и мать, заслуживают что-то, кроме смерти?
Степашка закрывал глаза и открывал снова, но кошмар не исчезал. Тогда он вынул из-за пазухи трубу и затрубил пожарную тревогу – но безнадежно, тихо-тихо, чтобы лишь обозначить тон, не сорвав ноту.
– Пойдем, Степашка, в отряд, – сказал Иван и взял его за руку.
Но уйти они не успели. Вдалеке послышался топот, и из-за холма стремительно выбежал ящер. Наездник спрыгнул на ходу, бросив поводья, и в три прыжка оказался перед ними – это был Петр, в руке он держал топор.
Иван медленно отпустил руку Степашки и засунул ее в карман плаща, все так же продолжая смотреть на дымящийся пепел. На Петра он даже не оглянулся. Петр тоже сделал вид, что не заметил брата. Он подошел к дымящимся углям и долго смотрел на них.
– Точно, наш дом спалили, – пробормотал он. – Господин урядник сказал, что за деревней на хуторе дом врага ликвидировали, я сразу отпросился и поскакал… Где ж теперь отец с матерью жить станут?
Степашка всхлипнул.
Петр перевел взгляд на него, затем на Ивана.
– А ты, никак, к зверям в ополчение подался? – спросил Иван медленно.
– А ты все бандитствуешь, мокрица? – в тон ему ответил Петр. – Из-за тебя ведь дом родителей сожгли!
– Ваши ведь сожгли, генеральские, – жестко сказал Иван.
– Может, и наши, – согласился Петр. – Да из-за тебя.
– Может, из-за меня, – ответил Иван, – да с живыми стариками.
Петр сперва не понял – лицо его на миг стало по-детски растерянным. Но когда Степашка всхлипнул снова, а Иван молча кивнул вперед, он все увидел. Топор выпал из его рук, Петр зарыдал, сделал пару шагов по гари, перекрестился и упал на колени.
Иван молча наблюдал за ним.
– Понял теперь, – спросил он, – с какими зверьми связался? Заживо сожгли.
– Нет, – тихо сказал Петр, не поднимаясь с колен, – наши не могли. Они же верующие! Они не знали, что родители в доме, думали, пустой!
– Знали.
– Да это ваши сожгли! – закричал Петр. – Комиссар Михаль! Точно, он!
Иван молчал.
– Точно комиссар Михаль! – повторил Петр.
– Комиссар Михаль, – прочеканил Иван, – вторые сутки в станице на полустанке принимает эшелон пушек с Поморья. Через два дня зачистим от государевой гнили все районы.
Петр молчал.
– Еще раз предлагаю, – сказал Иван, – пойдем к нам в отряд, Петр.
Петр покачал головой.
– Нет вашего отряда, – сказал он. – Армия Его Высокоблагородия поутру за лесом перебила вашу банду вместе с комиссаром Михалем.
– Брешешь, – спокойно ответил Иван. – Отряд дозорный перебили. А всю армию Свободы Юрскому не перебить. И такие, как комиссар Михаль, не могут погибнуть – он и тебя, и всех нас переживет. Так что последний раз предлагаю: пойдем к нам, Петр.
– Хватит с меня, – ответил Петр. – Воюй сам. Я пойду на мельницу. Как отец велел.
– Нету больше отца, – сказал Иван, – идем с нами.
Петр покачал головой, а затем грузно поднялся и принялся стряхивать пепел со штанин.
– И мельницы нету, – сказал Иван.
Петр замер.
– Что? – переспросил он.
– Что слышал, – грубо ответил Иван. – Не хотел говорить, да сами виноваты. Вчера отряд сопротивления ездил муку реквизировать. А мельник заперся и стрелять начал. Время военное. Ребята серьезные. Сам виноват.
Петр молча смотрел на брата.
– Что смотришь? – не выдержал Иван. – Не было меня там! Я с комиссаром Михалем был в станице.
– Где Алена? – спросил Петр.
Иван покусал губу.
– Никого не осталось, я спрашивал. Порешетили из винтовок все насквозь, муку взяли, мельницу сожгли. А чего он думал – стрелял по ребятам из обреза с чердака?
Петр посмотрел на Ивана.
– Мы с Аленой ребенка ждали, – сказал он совсем тихо. – Вы же звери?
– Звери – это когда стариков заживо сжигают. А когда в нас стреляют – мы не звери, мы отстреливаемся.
– Беременную? Жену мою? – тихо повторил Петр.
– Последний раз предлагаю, – сказал Иван. – Пойдем с нами в отряд. Три брата, никого у нас нет: я, ты, Степашка.
– Три брата? – переспросил Петр яростно. Он вдруг молниеносно поднял топор и бросился на Ивана. Резко хлопнул выстрел, и заложило уши. В наступившей тишине Петр неловко завалился назад, осел на землю и выронил топор.
– Вот и все, – сказал Иван, вынимая дымящийся маузер. – Пойдем, Степашка.
Но в этот момент Петр взмахнул рукой и кинул топор прямо Ивану в грудь, в сердце – легко, как год за годом кидал в своей кузне молот на наковальню. Остро хрустнули ребра, Иван крякнул и рухнул замертво.
Степашка изо всех сил зажмурил глаза, чтобы проснуться, но услышал слабый голос Петра.
– Степашка, – звал Петр. – Степашка…
Он открыл глаза.
– Степашка, это важно, послушай… – сказал Петр одними губами. – Садись на скакуна и лети за лес – на старую просеку, там отряды Его Высокоблагородия… Скажи… – Петр судорожно схватил губами воздух. – Скажи, что на станице разгружают пушки… Если не задавить – все пропало. Скачи… Скажи нашим… Не успеешь – пропадет все…
– Брат! – закричал Степашка, но Петр дернулся и замер.
Степашка скакал по полю на Ивановом скакуне с бубенцами. В ушах свистел ветер и словно бы выносил все лишние мысли. Степашка старался не думать вообще ни о чем. Когда чувствовал, что это не получается, вынимал из-за пазухи трубу и громко трубил пожарную тревогу.
Небо темнело и затягивалось тучами, вскоре хлынул дождь и насквозь промочил рубаху. Скакун несся вперед, он был разгоряченный и бодрый. Степашка пытался спрятаться от ветра за тонкой шеей скакуна, но вскоре заледенел окончательно. Кровь замедлилась, и смертельно захотелось спать.