«Сейчас на минутку прикрою глаза, – подумал Степашка, – и сразу открою». Он закрыл глаза и сразу открыл. Спать больше не хотелось, хотя дождь продолжал лить, а небо становилось все темнее. До старой просеки оставалось версты три, дорога вышла в чистое поле меж двух лесных дубрав, но вдруг сбоку раздался грохот, и поле словно засыпало мелким гравием. Степашка обернулся и увидел вдалеке две небольшие пушки – он никогда не видел пушек, но сразу понял, что это они. Они стояли, спрятанные в кустах у дальней обочины, из одного ствола поднималось облако дыма, а вокруг суетились фигуры.
Степашка снова выхватил свою трубу и протрубил пожарную тревогу. А как только смолкла последняя нота, небо потемнело окончательно, и то ли ударил гром, то ли выстрелила другая пушка – и мир взорвался.
Степашка чувствовал, что лежит на земле, но было совершенно темно, как самой глухой ночью. Он чувствовал всем телом, как дрожала земля от удаляющегося топота ящера – тот несся вперед, и шаги его потихоньку стихали вдалеке.
«Картечью посекло» – вспомнил Степашка фразу, слышанную невесть от кого.
Он сел и пошарил вокруг себя в поисках трубы, но вдруг нащупал в траве голову скакуна – маленькую, круглую и липкую.
«Вот так дела, – подумал Степашка. – Ящеру моему сорвало голову картечью. Хорошо, что у всех ящеров мозг в спине – без головы он еще проживет долго, проскачет пару миль, пока не сляжет от кровопотери. Бог даст, весть про пушки донесет куда надо – так волю брата и выполню…»
А потом Степашка подумал, что ящер-то про пушки сам ничего рассказать не сумеет, а записки при нем нет. А значит, и смысла нету.
А потом сообразил, что смысла нет вообще – вот же они, пушки, давно выгружены, расставлены по кустам и уже стреляют.
А потом еще раз ощупал предмет в траве и понял, что это голова не скакуна, а его собственная, Степашкина голова: с развесистыми хрящами ушей, мягким еще налобным гребнем и совсем еще детскими щечными пластинками. Кровь лилась сквозь пальцы, и Степашка вдруг понял, что так и надо, что именно так было задумано и устроено: чтобы век от веку лилась кровь и уходила глубоко-глубоко в землю, как в том сне, и чтобы там смешивалась с кровью братьев и родителей, и получалось большое-большое болото черной крови. А когда-нибудь после все сгорит в железных кузнецах. И снова все повторится по кругу.
Евгения ДаниловаВербовщик
Весна пришла в город незаметно. Почистила обочины от серых ошметков снега, расчертила дворы рыжими глинистыми дорожками ручьев, сбрызнула кроны деревьев салатной краской набухших почек. Только ветер оставался по-прежнему холодным северным.
Аннет вытащила из-за ворота пальто волосы и небрежно заколола их в пышный хвост «крабиком». Заколка была куплена на пятничном развале у торговца с хитрыми черными глазами. Стоила она недешево, но Аннет не раздумывала ни минуты. Позолоченный «крабик» с сине-зелеными искусственными камнями, шершавыми, как придорожные валуны, перекочевал в ее сумку. Такого цвета в ее городе почти не было.
Лоренсу заколка не понравилась.
– Зачем она тебе?! Лучше бы на свадьбу откладывала. – Он злился и смешно морщил высокий лоб.
Свадьба была второй большой проблемой после Марка.
Марк появился в жизни ее матери осенью, когда Аннет поступила в выпускной класс. Высокий, угловатый, со змеистым шрамом на подбородке и сбитыми костяшками пальцев. Поговаривали, что вернулся он оттуда. Шептались, что вернулся не человек, а демон, подселившийся в его тело. Шептались и испуганно замолкали, как только Марк появлялся у подъезда. Марк ничего не говорил, только пил и матерно поминал вербовщика.
Когда Марк увидел «крабик», он впервые ударил Аннет. Не больно, но страшно. А потом сорвал с ее волос заколку и выкинул с балкона. В «крабике» осталось несколько светлых волосков. Ночью Аннет тихонько выскользнула из квартиры и побежала на улицу. Ступени холодили босые ноги. Аннет испачкала в земле подол рубахи и порвала рукав, пока ползала в палисаднике. Заколка висела, зацепившись за ветку шиповника, неярко поблескивая в свете фонарика. С тех пор Аннет носила заколку в сумке, надевая только на улице.
– Ты слишком легкомысленна. – Лоренс сидел на перекладине и опять хмурился. – Тебе нужно думать о будущем.
Аннет раскачивалась на детских качелях с выломанной доской и разглядывала заколку. Сине-зеленые камни напоминали ей глаза мамы. Такими они были до тех пор, пока не появился Марк. Лоренс злился, пыхтел и морщил веснушчатый лоб. Аннет закрыла глаза, подставляя лицо холодному ветру. Ветер трепал волосы, пытаясь вырвать их из цепких зубьев «крабика». Ветер пах вчерашним борщом, стираным бельем и плациндами. Послышались удаляющиеся шаги. Лоренс даже топать умел обиженно.
– Сейчас не стоит ходить без шапки.
Аннет открыла глаза. Лоренса рядом не было. Перед ней стоял чернявый мужичок с золотым зубом, посверкивающим из-под усов.
– Весна еще холодная, можно простудиться. – Мужик легко перемахнул через перекладину и сел на место Лоренса. На дубленой коже руки мелькнул якорек.
«Вербовщик», – мысленно ахнула Аннет.
Про вербовщиков в городе знали все. Вербовщики приходили в город весной. Разговаривать с ними было опасно.
– Мне домой пора. – Аннет боком сползла с качелей и отступила к подъезду. Под ногой хлюпнуло, и в правом ботинке противно намокли пальцы.
– Почти море, – хмыкнул вербовщик, кивнув на лужу, в которой стояла Аннет. – Хочешь, я расскажу тебе про море?
Глаза у вербовщика были пронзительного сине-зеленого цвета.
Когда Аннет сказала, что уезжает, Марк ударил ее во второй раз. Мама тихо плакала у окна. У ее ног щетинилась осколками разбитая банка с проделом. Продел был последний, а до пенсии Марка оставалось еще пять дней. Это было странно, но приходящие на счет деньги Марк называл пенсией.
– Я вам буду деньги присылать. – Аннет поморщилась, получилось фальшиво и по-детски. Словно у гроба с покойником рассказы о том, что усопший будет их всех вспоминать. Какие воспоминания могут быть там. Заколка с сине-зелеными камнями была надежно спрятана на дне деревянного чемоданчика. Как раз между старой ночнушкой и теплой флисовой кофтой. Рядом с «крабиком» лежала бумага от вербовщика. Лоренс провожать ее так и не пришел.
Уже на вокзале, с оглядкой на отошедшего за сигаретами Марка, мама суетливо повесила на шею Аннет потертую цепочку с якорьком. И тут же прикрыла цепочку воротом пальто. Глаза у мамы были выцветшие серые. Аннет неловко чмокнула маму в щеку и полезла в скрипучий прокуренный вагон. Прощаться с Марком ей не хотелось.
Когда поезд, ревматически скрипя суставами, тронулся, пошел дождь. Серые капли перечеркивали пыльное стекло вагона. Мимо окна проплыли ржавая урна и сигаретный ларек. У ларька стоял Марк. В опущенной руке его была пустая сигаретная пачка. Целые сигареты белыми росчерками валялись на заплеванном асфальте. Лицо Марка было мокрым.
Ехать нужно было двое суток. Море было далеко. На соседнем сиденье ехала тетка лет сорока, одышливая и молчаливая. Аннет достала бумагу вербовщика и еще раз пробежала глазами заученные наизусть строки. Попутчица посмотрела на якорек в углу листа, всхлипнула и полезла в авоську доставать свертки с едой. Она разворачивала промасленную бумагу и выкладывала перед Аннет пирожки с капустой и маслом, рыжие крапчатые яйца с треснувшей скорлупой и темное пенное пиво. Пиво Аннет не любила, но отказаться не было возможности. Кто у тетки там, Аннет спрашивать не стала. Ее решимости хватало только на тягучее молчание, перестук колес и темное пиво. За окном проплывали потемневшие от дождя срубы домов, ивы, склонившие до земли голые ветки, и выцветшие вывески полустанков. Встречный ветер пах паровозным дымком, дождем и ожиданием.
Ранним утром Аннет соскочила с высокой ступеньки на потрескавшийся асфальт перрона. В ладони у нее были зажаты несколько монет. На станции грузная торговка, закутанная в цветастую шаль, продавала пирожки с повидлом. Поезд лязгнул и пошел, набирая ход, когда Аннет торговалась с ней за пирожки. Монеты сыпанули на перрон, Аннет бросилась догонять поезд. И успела заскочить в последний вагон, едва не вывихнув руку. Но отстать от поезда было никак нельзя. Аннет обернулась. Торговка стояла, бессильно опустив руки. Пирожки сыпались из пакета на грязный асфальт. Глаза ее были темно-серые.
Вечером Аннет задремала, закутавшись в одеяло. Ее познабливало, и попутчица принесла ей стакан чая в высоком подстаканнике. Аннет снилось море – большое и серое. Оно тянуло к ней грязные лапы в белых пенных манжетах и утробно пело. Проснулась Аннет в слезах, когда поезд остановился. На улице была темная южная ночь, хрусталики звезд перемигивались с оранжевыми огоньками окошек. Вдалеке огромное и невидимое грозно сопело море.
До общежития Аннет добралась только на рассвете. Серые стены двухэтажного дома окрасили первые лучи восходящего солнца. Молчаливый комендант с деревянным протезом вместо ноги и желтыми прокуренными усами отвел ее на второй этаж и кивнул на комнату с номером двадцать три. Дверь оказалась незапертой, и комендант ушел, стуча протезом. В комнате был мятый алюминиевый чайник, стол и две кровати. На одной из них спала, закутавшись в одеяло, немолодая женщина. Ее темные с проседью волосы разметались по тощей подушке. На руке было тонкое серебряное кольцо и якорек между большим и указательным пальцем. Аннет бросила сумку на свободную кровать и включила чайник. До начала занятий оставалось два часа.
Занятия проходили в здании старой школы. За приземистыми партами сидели немолодые мужчины в серых прорезиненных робах, худощавые ребята с тонкими, почти светящимися лицами. Девушка оказалась всего одна – Аннет. Инструкторов было двое. Один – чернявый мужичок с золотым зубом и якорьком на запястье, вторая – ее соседка по комнате.
Учили их без всякой жалости, не делая скидки ни на возраст, ни на пол. Обед приносили в серых пластиковых судках прямо в класс. Перерыва между занятиями едва хватало мужикам, чтобы выкурить сигарету. Аннет не курила, просто бесцельно смотрела в окно на яркую и шумную, как базарная торговка, южную весну. Знания забивались в голову монотонным голосом инструктора, вытесняя из нее все остальные мысли. Имена однокурсников и инструкторов стерлись из памяти, как ненужная информация. Ночами Аннет плакала в подушку. Но от усталости, а не от тоски по дому. Дом она помнила смутно, мамино лицо смазывалось, расплываясь в белое неясное пятно. От Марка осталось только имя и удушливый неприятный запах. Лоренс пару раз приходил во снах и обиженно-укоризненно смотрел на Аннет, вызывая только глухое раздражение. Когда скулеж Аннет доставал соседку, она, кряхтя, поднималась с кровати и приносила девушке стакан воды. Аннет пила, лязгая зубами о края стакана, и засыпала, проваливаясь в колодец сна без сновидений и назойливого Лоренса.