Сон в отличие от еды и питья нам необходим – он то немногое, что в нас осталось от человека. «Спят как убитые» – это про нас, и не в переносном смысле, а в самом что ни на есть прямом. Я ненавижу древние афоризмы. Интересно, какой умник первым додумался до идиотской фразы «двум смертям не бывать».
«Переход в режим «А». Переход завершен: режим «А» установлен. Отключение Ч-сознания: Ч-сознание отключено».
Просыпаемся мы одновременно – автоматика инициирует режим «Ч» по всему фронту. Происходит это каждый день, если, конечно, не было досрочного пробуждения личного состава по тревоге. Мы не здороваемся – желать друг другу здоровья нелепо. Никаких изменений в окружающем пейзаже за ночь не произошло: перед глазами – так мы называем встроенную в нас оптику – та же самая однообразная, выжженная ядерными ударами равнина. Передовая тянется с севера на юг извилистой зазубренной полосой, образованной отрытыми в земле траншеями в два моих роста, а значит, в четыре человеческих. Сосед слева – танковый батальон «Варяг», сосед справа – ракетный комплекс «Возмездие». В тылу – управленческие структуры, там тоже траншеи, только разветвленные, а все вместе, включая нас, называется укрепрайоном номер восемь.
Пополнение прибывает, едва солнечный желток проклевывается из-за вершины пригорка. Подгоняемый Сержантом, из тыла к передовой ползет наш с Аникушкой близнец, боевой самоходный аннигилятор, биомеханическая система «АН-11У». Съемная гусеничная ходовая часть, массивный трапецеидальный корпус, две пары верхних конечностей, пара рудиментарных нижних и квадратная уродливая башка. В ней, в самых недрах, в титановой черепной коробке, и находится то, что некогда было человеческим мозгом, а ныне стало основной, управляющей частью биомеханической системы, когда та функционирует в режиме «Ч», человеческом.
Мы – мертвы, каждый из нас, от рядового до генералиссимуса. Я загнулся от лучевой болезни в госпитале. Аникей погиб, придавленный рухнувшей железобетонной балкой в бомбоубежище. Сержант горел заживо и, несмотря на многочисленные пересадки кожи, не выжил. Лейтенант…
Я обрываю воспоминания. Нет разницы, кто, когда и как врезал дуба. Каждый из нас за несколько минут до кончины согласился на вторую жизнь, посмертную. Если, конечно, наше теперешнее существование можно назвать жизнью.
Мы – киборги. Неприхотливые, стойкие, нечувствительные к радиации идеальные солдаты. До войны биомеханические системы были запрещены как антигуманные. С ее началом понятие «гуманизм» отошло в прошлое. Мы – принявшая на себя удар дохлятина, остановившие экспансию мертвецы, – уродливыми корпусами прикрыли живых.
Три с половиной года назад нелепый, дурацкий конфликт на крошечном, затерянном в океане ничейном островке перерос в вооруженное столкновение. Это мы знаем из последних радио– и телепередач мирного времени. Что произошло потом – неизвестно. Для нас столкновение обернулось массированным ядерным ударом по восточным территориям. О вступлении в войну третьих стран я узнал, уже будучи мертвым.
Косорылые оказались оперативнее нас. Их биомеханические орды вторглись на нашу землю уже через месяц после первых бомбардировок. Орды беспрепятственно двинулись по безжизненной территории в глубь страны, и остановить их, а потом и отбросить удалось лишь на подступах к горному хребту, перевалить который косорылые пытались отчаянно, но сделать это мы им не дали. Пара месяцев прошла в непрерывных боях, потом фронт стабилизировался, и вот уже три года наша линия обороны жмется к горным подножиям, протянутая вдоль хребта от северного океанского побережья до южных равнин.
– Ну что, аннигиляшки, на металлолом не пора еще? – приветствует нас дежурной шуткой Сержант. – Знакомьтесь. Этого урода зовут Андреем, того – Аникеем. А это…
– Анна, – прерывает Сержанта новый киборг. – Но лучше Анка.
Если бы у нас с Аникушкой были глаза, мы бы, наверное, переглянулись. О женщинах-киборгах мы не слыхали. О бывших, разумеется, женщинах. О покойницах.
– Анка-лучеметчица, – острит Сержант, тыча манипулятором в Анкину пару конечностей со встроенными лазерами, такими же, как у нас. – Гы-гы-гы. Детей тут только не нарожайте, жмурики.
– Перевели с Южного фронта, – говорит Анка, когда Сержант, вволю нахохмившись, укатывает наконец прочь.
– Почему? – спрашивает Аникей. – Проштрафилась?
– Сам ты проштрафился, – огрызается Анка. – Нам не докладывали, но похоже, на Южном фронте произошла передислокация.
– В каком смысле передислокация? – уточняю я.
– Понятия не имею. Но ходили слухи, что на юге с косорылыми вот-вот подпишут мир.
С минуту мы молчим. Мир для нас – абстракция, нечто неуютное и опасное. Гораздо более опасное, чем локальный прорыв или даже массированная атака. Потому что с наступлением мира мы станем не нужны.
– Располагайся, – прерывает молчание Аникей. – Видишь тот пригорок? Они обычно лезут оттуда. Правда, в последнее время редко.
Не проходит и получаса, как в опровержение его слов через вершину пригорка переваливают сразу полдюжины «Самураев», и начинается пальба.
Мы не помним, что делаем, когда находимся в режиме «А», автоматическом. Мы видим только итог наших действий. И еще можем прочитать протокол – непрерывную цепь команд и результатов их исполнения.
– Вот это да, – говорю я, ознакомившись с протоколом после подавления вылазки.
Присвистнуть в нынешнем состоянии я не способен, варьировать тембр голоса тоже, так что восхищение и уважение приходится передавать словами. Из шести целей четыре поражены Анкой, нам с Аникушкой досталось по одной.
– Ты что, снайпер? – спрашивает Аникей.
– Хуже. – Голос у Анки ничем не отличается от наших, такой же механический и бесцветный. – Модифицированная модель, по пути с Южного фронта прошла через апгрейд.
– Почему же тогда «хуже»? – интересуюсь я.
– Потом расскажу. Что, если я немного посплю?
Спать в дневное время не положено по Уставу, но на Уставы мы класть хотели. Несмотря на то что штуковина, которую кладут, у нас отсутствует. Минуту спустя Анка переходит в режим «А», и мы с Аникеем откатываемся от нее на полсотни метров, чтобы не разбудить болтовней.
– Как тебе она? – спрашиваю я.
Аникушка машет левым лазерным манипулятором.
– Знаешь, что я сейчас делаю? – вопросом на вопрос отвечает он.
– Что же?
– Плачу. Они не должны были присылать бабу. Я ведь уже почти забыл, что, по сути, кастрат.
– Мне подчистили посмертную память, – говорит Анка за час до отбоя. – Раньше я помнила все. Теперь только то, что было до того, как умерла.
– Почему подчистили? – спрашиваю я.
– Мою психику нашли неудовлетворительной. У меня были срывы. Это я знаю точно, но теперь не помню, из-за чего. И что было на Южном фронте, почти не помню.
Я совершаю вертикальное движение квадратной башкой. Это кивок, он сопровождается лязгом от соприкосновения нижнего обреза моей металлической рожи с корпусом. Красавец, что говорить. Срывы бывают у многих: осознание того, что ты мертв, психической стабильности не способствует. Зачастую срывы заканчиваются по ту сторону пригорка, мы видим лишь их результат – поднимающиеся над вершиной клубы взвеси.
– А остальное, значит, помнишь? – допытывается Аникей. – Ну, детство там, школу, первый поцелуй под березой, первый перетрах под кустом.
– Какая тебе разница?
В механическом, лишенном выражения и эмоций Анкином голосе я тем не менее улавливаю неприязнь.
– Он не хотел тебя обидеть, – поспешно вмешиваюсь я. – У нас друг от друга секретов нет, поздно секретничать.
– Точно, – поддерживает меня Аникей. – Отсекретничались. Хочешь, расскажу, как я пацаном дрочил? Брат водил телок, а я подглядывал в портьерную прорезь, как он их дерет, и дрочил. А потом…
Аникушка внезапно разворачивается и катит по траншее прочь.
– Что с ним? – спрашивает Анка.
Я пожимаю сочленениями, от которых отходит верхняя пара конечностей.
– То же, что и со всеми, – поясняю я. – Не знаю, как там было у вас на Южном фронте…
– Я тоже не знаю, – перебивает Анка. – Вернее, не помню.
– Зато я все помню. Знаешь, я ненавижу косорылых. За то, что они со мной сделали, за то, что развязали войну, за то, что погибла мама, – за все. Но еще больше я ненавижу себя – то, что от меня осталось. Ненавижу, потому что по-прежнему думаю и чувствую, особенно потому что чувствую. Я держусь, давлю это в себе, заставляю себя не думать, не гневаться, не отчаиваться, не сопереживать. Но попробуй тут заставь, когда память сохранила то, что свойственно человеку. Честность, порядочность, чуткость, стыдливость…
– Мертвые сраму не имут, – говорит Анка. – Кем ты был до войны?
– Преподавал математику гимназистам.
– Надо же. – На пару секунд Анка замолкает. – А я училась в педагогическом. Не доучилась. Мне двадцать один. Было, – поправляется она. – А сейчас я даже не знаю, сколько мне – уже двадцать четыре или все еще двадцать один.
Наутро Аникушку отправляют в тыл на профилактику, мы с Анкой остаемся в траншее вдвоем.
– Знаешь, Андрей, – говорит она. – Вчера, когда этот спросил…
– Его зовут не «этот», а Аникей, – перебиваю я.
– Да, извини. Представляешь, у меня никого не было. Вообще. Даже не целовалась ни разу. Я была некрасивая, страшненькая, а потому стеснительная и робкая. Переживала ужасно.
– Зато теперь ты красавица, – отпускаю я сомнительную шутку. – Хоть сейчас замуж.
Анка не отвечает, и я чувствую себя неловко. Кладбищенский юморист, говорю я себе. Ослоумный кадавр. Некоторое время мы молчим, затем автоматика посылает в мозг сигнал тревоги.
«Переход в режим «А». Отмена: переход в режим «А» отменен».
– Наш, – говорит оставшаяся, как и я, в человеческом режиме Анка. – Это наш.
«Варяг», сминая гусеницами радиоактивную пыль, на полной гонит к пригорку. Никакая сила теперь не может ему помешать. Мертвый человек не хочет больше существовать, и обязать его к этому не вправе никто.