По лицу Муси она поняла, что так далеко в мыслях маленькая бродяжка никогда не заглядывала. Однако девочка послушно уселась на свой кусок пластика и спустя несколько минут, привалившись к Нике, задремала.
Примерно через час татуированная девица показалась со стороны туннеля, шаркая ногами в тапках, и, подойдя к Нике, буркнула:
– Иди. Он ждет.
Ника потрясла за плечо уснувшую напарницу – та мгновенно проснулась и села, протирая глаза. Они дошли до конца станции, предъявили паспорта охранникам, сказав что идут на Бауманскую. Караульные предложили девушкам подождать дрезину, которая должна была отправиться в том направлении ближе к вечеру, но Ника сказала, что им недосуг ждать, что виза на Ганзу у них только до вечера действительна и что пешком они быстрей доберутся и туда, и обратно.
– Смотрите, девчонки, мы предупреждали, – покачал головой охранник постарше. А тот, что был помоложе, скабрезно хмыкнул.
Ника с Мусей шли по туннелю, боязливо озираясь и вздрагивая от каждого шороха. Наконец, Ника остановилась.
– Здесь.
Некоторое время они ждали. Потом из темноты вдруг выступила какая-то девушка, причем так бесшумно и неожиданно, что Муся вздрогнула. У незнакомки было бледное лицо, на котором сильно выделялись ярко накрашенные губы и лихорадочно блестящие глаза, обведенные темными кругами. Одета она была во что-то темное, обтягивающее. Девица смерила настороженным, презрительным взглядом Нику, буркнула: «Идем», – и зашагала обратно. Ника последовала за ней.
Вскоре в полутьме они увидели троих: высокую фигуру, рядом с которой застыли еще две девчонки, положив руки на рукоятки висевших на поясе ножей. Казалось, по первому сигналу хозяина они готовы кинуться на кого угодно и рвать, резать, грызть зубами. У Муси холодок прошел по спине. А Ника, похоже, совсем не волновалась.
Высокий человек протянул ей пакет. Ника заглянула внутрь.
– Все без обмана, – процедил он. Девушка в ответ вручила ему сверток. Проверив содержимое, человек хмыкнул:
– Неплохо. Но маловато будет. С тебя еще «полстолько».
– Нет уж. Не такой был уговор.
Девицы, стоявшие рядом, напряглись, одна угрожающе подалась вперед. Но высокий примирительно махнул рукой.
– Спокойно, девочки. Ладно, – обратился он уже к Нике, – за твои красивые глаза скину, так и быть. Наполовину. Как – по-прежнему не хочешь ко мне пойти?
Ника улыбнулась.
– Подумать надо, – неопределенно сказала она.
– Ну, думай, только не очень долго. Свято место пусто не бывает, сама знаешь. А это у нас кто? – Черные глаза из-под капюшона ощупывали худенькую фигурку Муси.
– Смену себе готовлю, – ухмыльнулась Ника.
– Хороша смена, – оценил собеседник. – В чем только душа держится? И где ты такого задохлика откопала? Она ж страшненькая. Хотя… как посмотреть.
– Тебе не отдам, не надейся.
– Да я б такую и с доплатой не взял. Если только… в счет твоего долга – почему бы и нет?
– Я рассчитаюсь, – почти виновато произнесла Ника.
Муся, пока продолжался этот разговор, едва дышала. Наконец Ника кивнула высокому:
– Спасибо за товар. Удачи.
– Бывай, кареглазая. А о моем предложении подумай. Крепко подумай. Сама знаешь – не каждую к себе приглашаю.
Он снова нагнулся к Мусе:
– Хочешь к нам, крошка? Девочки у нас хорошие, тебя не обидят… пока я не велю. А будешь умницей – станешь моей любимой женой.
И он хрипло рассмеялся, в то время как стоявшая рядом девица недобро оскалилась.
– Рано ей еще, – сказала Ника.
– А это как посмотреть, – темные глаза заискрились весельем. – Жизнь – штука сложная. Сегодня – вроде бы рано. А завтра, глядишь, уже и поздно будет.
Муся, не отвечая, спряталась за Нику.
– Видишь – не хочет она, – сказала девушка.
– Счастья своего не понимает. Ладно, пожалеет еще. Скажи спасибо, что я сегодня добрый. А то б велел вас обеих скрутить, никто б и не пикнул.
Стоявшая рядом с ним девица чуть заметно напряглась, как будто и впрямь приготовилась сцепиться с Никой. Муся вздрогнула.
– Да тебя за меня порвут, – огрызнулась Ника.
– Кто? Дружки твои, бандиты? Вот насмешила! Да за каким лешим ты им сдалась? Никто по тебе скучать не будет.
– Недосуг мне тут с тобой перешучиваться. Дела ждут, – буркнула Ника.
– Ну-ну, – хмыкнул высокий.
И фигура в капюшоне в окружении хищных и гибких девиц растворилась во мраке, словно и не было никого.
– А кто это? – спросила Муся немного погодя.
– Страшный человек. Я на каждую встречу с ним иду, как на последнюю.
– Да кто же он?
– Лефорт[2], – нехотя ответила Ника. – Он, конечно, дешевый позер, да только убить ему – раз плюнуть. Даже самому мараться не надо – девок своих натравит. – Ника поправляла ремень, у нее тряслись руки. – Я одно время на него работала, потом ушла, не смогла, а он все к себе меня опять зовет. Только тем и держусь, что голову ему морочу. А к нему мне нельзя – меня его жены зарежут из ревности. Видела, какие они?
– Зачем же ты к нему ходишь?
– Дела, – неопределенно сказала Ника. – Он многое может достать. Для него почти нет невозможного. А ты лучше забудь все, что видела.
– А Кошка[3] – тоже с ним ходила?
– Нет, Кошка, говорят, ходит сама по себе. Там другая была история: обидели ее сильно, с тех пор она и мстит. По мне, так она просто истеричка – ну сколько можно постоянно за нож хвататься, обиды старые помнить.
– Всю жизнь, – тихо сказала Муся.
– Ладно, ты лучше слушай, – буркнула Ника, – туннель тут нехороший, надо ухо востро держать.
Девушка облегченно вздохнула лишь тогда, когда они оказались опять на Курской-радиальной. Напарницы перешли на кольцевую, вновь подвергшись досмотру пограничников в сером камуфляже. Причем Мусе показалось, что Ника сунула что-то одному из них в руку – поэтому, видимо, проверка и не затянулась.
– Ну, теперь до Таганки – и на Китай, – сказала устало Ника. Они снова уселись на дрезину. – На Таганке гостиничный комплекс большой и госпиталь хороший, – пояснила она тихонько. – Поэтому народу там полно. Надо нам будет пошустрее шевелиться, когда с дрезины сойдем.
Полюбоваться красотой Таганки Мусе толком не удалось – Ника, стремительно пробираясь сквозь толпу, опустив глаза, увлекала девчонку за собой. И так – до Таганской-радиальной. Муся, полуослепшая от яркого света Ганзы, щурилась на массивные белые колонны, перечеркнутые в середине двумя параллельными бордовыми полосами.
– Похоже на…
– На свиное сало, – мечтательно сказала Ника. – С мясной прослойкой.
У нее в животе уже урчало – крысиная тушка была съедена давно. Но девушка решила, что перекусят они, когда доберутся до Китая. Дело оставалось за малым – найти надежных попутчиков. Таких, чтобы и защитить могли в случае опасности и на имущество, либо на что другое не польстились. После долгого ожидания Ника увидела, наконец, собиравшихся на Китай-город знакомых, с которыми не страшно было идти по туннелю, и уже чуть ли не ночью измученные путницы вновь оказались на той станции, с которой вышли утром. Впрочем, ночь была в метро понятием относительным и обозначалась лишь более приглушенным светом и меньшим уровнем шума. Режим люди соблюдали, скорее, по привычке.
Уже укладываясь, Муся сонно пробормотала:
– Чудное погоняло – Лефорт.
– Говорят, наверху раньше район такой был – Лефортово. Оттуда и погоняло, – нехотя ответила Ника.
Датчанин стоял под прикрытием полуобвалившейся стены, глядя в сторону Лефортово. Перед ним плескались темные воды Яузы. На противоположном берегу склонили ветви к воде огромные ивы. Здесь сталкеру надо было пересечься с Лодочником – передать ему кое-что. А тот уж в обход постов должен был доставить груз по назначению – на Китай-город. Ему хорошо заплатил заказчик, так что Датчанин догадывался: в свертке было что-то очень важное и редкое и, возможно, запрещенное. Может, то была дурь, хотя Лодочник на словах был против этой заразы. Но, видно, он считал, что в борьбе все средства хороши, и врагам мог оказывать и такие медвежьи услуги – травитесь, мол, на здоровье.
В реке что-то плескалось, словно играя, перекатываясь с боку на бок. Датчанин не удивился бы, узнав, что тут и русалки водятся. Поговаривали еще о жутковатом хозяине этих вод, таящемся на глубине, заманивающем жертв к себе. Но Лодочник, видно, ничего не боялся.
В воде что-то смутно белело. Датчанин вгляделся – и похолодел. В предмете, увлекаемом течением, угадывались очертания человеческой фигуры. Сталкер всматривался в воду. Тело подплывало все ближе, Сергей уже различал облако светлых волос вокруг головы, остатки белого платья, безнадежно изорванного. Датчанин, забыв об осторожности, шагнул ближе к воде – и испустил вздох облегчения, смешанного с отвращением.
По реке плыл манекен. «Интересно, откуда его смыло? Или кто-то специально швырнул его в воду?» Сталкер помотал головой, отгоняя жуткое видение огромных мутантов, которые, словно в куклы, играют манекенами, вытащенными из торговых центров, а после выбрасывают в реку. Конечно же, манекен попал в реку случайно. Датчанин, машинально провожая взглядом огромную куклу, вдруг заметил какой-то ободок вокруг ее головы. Напрягая зрение, присмотрелся – и не сдержал возгласа удивления, заглушенного, впрочем, противогазом. На голове манекена каким-то чудом держался венок из цветов, судя по всему, самых настоящих, сплетенный, видимо, совсем недавно и неумело и уже разваливающийся.
Датчанин машинально поднял руку – почесать затылок. Но на полпути передумал. Он смутно припомнил какие-то рассказы о странных прядильщицах, обитающих в подвалах бывшей шерстопрядильной фабрики где-то в районе Электрозаводской[4]. И о том, что кто-то из сталкеров видел утопленницу в Яузе, как раз в районе Электрозаводского моста. А учитывая то, что рассказы сталкеров надо чаще всего «делить на десять», можно было предположить, что в роли утопленницы выступал опять-таки манекен, каковых в торговых центрах возле метро было предостаточно. «Вот только кто и зачем таким образом развлекается? – думал Истомин. – Может, эти странные обитательницы подвалов так справляют какие-нибудь свои обряды? Ночь на Ивана Купалу, например? Кажется, этот праздник отмечался когда-то чуть ли не сразу после дня летнего солнцестояния. И в эту ночь обычно жгли костры, плясали вокруг них и вопрошали духов». Датчанин отогнал бредовое видение: толпа растрепанных женщин, одетых в шкуры и ветошь, а то и вовсе нагих, пляшет вокруг костра, разведенного на руинах той самой фабрики. «Что за дикие мысли, однако, лезут в голову? Какое мне дело, кто и зачем швырнул в воду эту куклу, – лишь бы мне ничего не угрожало».