Выскочив на улицу, он увидел слабое пятно света в окне второго этажа Библиотеки. Спрятавшись за колонну, он следил за этим пятном, не в силах ни на что решиться. Вдруг одновременно случилось два события: послышался шум справа от него, а пятно света, резко сдвинувшись вниз, исчезло – словно фонарик выбили из руки того, кто его держал. И Датчанин, не выдержав, кинулся ко входу в метро. На бегу он еще раз оглянулся – пятно как-то конвульсивно плясало за стеклом, но это не было похоже ни на три круговых, ни на три коротких – вообще ни на что. Похоже было, что тот, кто держал фонарик, судорожно дергался. И сталкеру стало страшно. Он пулей влетел в метро и сам не помнил, как скатился вниз по ступенькам. В себя пришел уже на станции. Его о чем-то спрашивали, но он сначала даже не в состоянии был отвечать. Только молча разводил руками. На следующий день ему все же пришлось рассказать обо всем, что видел. Один из браминов, покачав головой, сказал, что он либо редкий счастливчик, либо хронический неудачник. Потом сухо подытожил, что, в сущности, сталкеры действовали на свой страх и риск, так что Полис за их гибель никакой ответственности не несет, хотя выводы для себя руководство сделало.
Датчанин долго не мог поверить в случившееся и смириться с этим. Сначала он надеялся, что Костик и Левша все же вернутся. Но ночь прошла, наступила другая, а никто из них так и не появился. И в глубине души Истомин уже знал, что больше не увидит ни того, ни другого – по крайней мере, живыми. И еще он понял, что после всего произошедшего ни за что больше не пойдет в Великую Библиотеку. Даже не из-за жутких ее обитателей, а из-за того, что не хочется споткнуться там о скелеты бывших сподвижников. Стало быть, теперь и это место для него было закрыто. А кому нужен сталкер, которому ни туда, ни сюда нельзя? Уж точно не браминам. Вроде бы его никто не винил – со сталкерами такие вещи случались сплошь и рядом. Но Датчанин чувствовал, что лучше было ему поскорее уйти отсюда – по крайней мере, до тех пор, пока все не уляжется.
Червячок, угнездившийся в его душе, начал точить его с новой силой. Кто-то – а может, он сам себя – убеждал: «Ты проклят. Все твои напарники с некоторых пор не возвращаются назад. Одно дело – пацаны с Китай-города, и другое – бывалые сталкеры Костик и Левша. Какие тебе еще нужны доказательства? Сиди тихо, не высовывайся, а если вздумаешь идти наверх – не бери с собой никого. Неужели мало тебе тех, что уже остались там?»
Глава шестаяНика. Ревность
– Про Датчанина говорят, что сам он – везунчик, – докладывала Муся. – Но с ним наверх лучше не ходить. Они втроем ходили в Великую библо… библетеку, а вернулся он один.
– В библиотеку… – Ника вздрогнула и закусила губу.
Она сидела по-турецки на старом одеяле и ухитрялась почти вслепую штопать рубаху – свет в палатку почти не проникал, но девушке не хотелось заниматься штопкой снаружи, у всех на виду. Она пыталась обучить этому нехитрому делу Мусю, но та проявила полную неспособность управляться с иглой. Вот к стирке ее удалось приставить – девчонка готова была часами возиться в лохани с мыльной водой.
Ника, забывшись, уколола палец. Выступила капелька крови. Досадливо чертыхнувшись, девушка слизнула ее, чтобы не поставить еще одно пятно на и без того не слишком чистую рубаху.
– Чего ты? – робко коснулась ее руки Муся.
– Библиотека эта – страшное место. Я, когда в Полисе жила, кое-что слыхала, – Ника глубоко, прерывисто вздохнула. «Господи, как же я устала бояться за него. Думать, куда его в очередной раз занесет. А он, словно нарочно, испытывает судьбу».
– Расскажи, – теребила ее Муся. И девушка проговорила:
– Библиотеку стерегут. Даже самые отчаянные сталкеры ходить туда боятся.
– Зачем стерегут? Что там?
– Говорят, там, внутри, все осталось почти как было. Только растения все оплели, цветы гигантские выросли. И книги, много книг. Вот их, наверное, и стерегут.
– А кто стережет?
– Чудовища, – ответила Ника. – Говорят, что когда мир рухнул, большинство служителей Великой Библиотеки спустились в метро. Они хотели жить. А некоторые остались – те, для которых книги были важнее всего. И теперь они – ее хранители. Только вид у них уже нечеловеческий. И они мстят людям, если те осмеливаются подняться туда и потревожить их покой.
Она замолчала: остальное девчонке знать было рано. Ника отлично помнила того старичка, который шепотом рассказывал ей, озираясь:
– Брамины до сих пор успокоиться не могут. Все ищут книгу одну в Великой Библиотеке. Сколько уже народу на смерть послали из-за нее – не сосчитать. Но за эту книгу они что угодно отдать готовы. Потому что содержится в ней пророчество о том, что всех нас ждет. И хотят они узнать эту тайну. А те, что в Библиотеке, охраняют запретные знания, чтоб не попали не в те руки. Вот и смекай сама – кто они и кем приставлены.
Ника поежилась. Перевела взгляд на сидевшую перед ней девчонку.
– Ладно, хватит болтать. Ты готовься – скоро опять на дело пойдем.
– Мне Кармен рассказала про твои дела, – пробурчала Муся.
– И что?
– Она говорила, ты использованные фильтры продаешь. Сказала: «Я честнее твоей Ники, я-то хоть собой торгую, а подруга твоя – смертью. И тебя продаст, если случай выйдет». А еще сказала, что я тебе – отмычка. Чтоб я от тебя держалась подальше.
– Ну и держись, – процедила Ника. У нее вовсе не было желания разговаривать сейчас с этой маленькой дурочкой. На станции появились две бабы-сталкерши (то ли из Ясеневской общины они пришли, то ли из Конфедерации 1905 года), сидели в одной из забегаловок и, поговаривали, дожидались Датчанина. И как назло, обе были вполне симпатичные даже на придирчивый взгляд Ники. Словно мало ей было Кармен! Бедной Нике казалось, что все окружающие женщины только и делают, что пытаются прибрать к рукам ее принца. А тут еще, можно сказать, коллеги. Конечно, она считала, что шансов у них больше, чем у нее. «И откуда только их принесло, – злилась она. – Чего им на месте-то не сиделось, чего они забыли на бандитской станции?» И тем более обидно было, что братки, не обращавшие особого внимания на Нику – на их вкус, она ничего особенного из себя не представляла, – так и крутились вокруг этих сталкерш, хоть между собой и хмыкали презрительно по поводу баб, лезущих не в свое дело. Но, казалось, именно это мужиков и завораживало: с одной стороны, вроде, обычные тетки, и собой ничего, а с другой – еще и наверх выходить не боятся. Нет, конечно, здесь, на Китае, до сих пор незримо витала тень Кошки. Но Кошка была, строго говоря, не совсем человеком, поэтому ее выходки воспринимались как нечто естественное – чего было взять с мутантки? А эти женщины, выбрав мужскую профессию, вовсе не потеряли своего очарования – и братки терлись вокруг них, хоть и подшучивали. Оттого Ника сидела в своей палатке и дулась. «Конечно, сейчас Датчанин увидит их – и какой-нибудь из них наверняка увлечется. Одна-то – простушка, а вот другая, бритая, в темных очках, явно себе на уме. И у нее передо мной есть огромное преимущество – она еще застала жизнь наверху, ей есть, о чем говорить с Датчанином. По сравнению с ней я – просто маленькая дурочка. Зато у меня есть другое преимущество – я моложе. А у той уже морщины проступают на морде – в метро женщины вянут рано». Мысленно пожелав предполагаемой сопернице всяческих неприятностей, Ника вновь склонилась над шитьем.
Она с недоверием относилась к женщинам, которые пытались соперничать с мужчинами. Нет, у них на Красной линии тоже была женщина-сталкер – Зина, но с той было понятнее. Изначально сталкером был ее муж Семен, а она иной раз выходила с ним наверх. Потом муж где-то сгинул. А Зина продолжала иногда промышлять на поверхности – надо же было кормить дочь. Выходила наверх она ненадолго, далеко не забиралась, сильно не рисковала, добычу приносила скудную – хотя на жизнь им явно этого хватало. Но Зина была унылая коренастая тетка, и у нее на лице читалось, что впрячься во все это ее нужда заставила. К своему занятию она относилась, как к тяжелой, но неизбежной обязанности, была жадной и прижимистой, торговалась отчаянно, ее так и звали – Зина Торба. «А эти две красотки, похоже, просто стараются привлечь мужское внимание – и самое обидное, что им это, кажется, удается». Ника с досадой посмотрела на Мусю.
– Можешь уходить, я тебя не держу, – повторила она. Девочка затрясла головой.
Ника помолчала. Откинула прядь темных волос со лба.
– Значит, по-твоему, я – такая плохая? Не думаю о людях? Но ведь они сами стараются купить подешевле. И не могут не понимать, что хороший товар за такую цену не получат. А раз сами себя обманывают – туда им и дорога. Если у них не хватает патронов на качественные фильтры, то и в этом они сами виноваты. Они получают то, что заслуживают. Не больше и не меньше. Кстати, лекарства поддельные – не моя тема. А то видала я таких, которые таблетки сами делали, в баночки с этикетками насыпали и продавали поштучно – мол, все равно просроченные. На том и попадались.
– И чего?
– И ничего. Смотря на кого нарывались. А то некоторых находили потом… в туннелях. Иной раз уже начисто обглоданных – только по остаткам шмотья и опознавали.
Такой вот естественный отбор.
Ника замолчала, ожесточенно перекусывая нитку. Муся вдруг потерлась щекой об ее руку.
– Ты чего, дура! У меня ж иголка в руках! – взвизгнула девушка.
– Не сердись, – умоляюще проговорила Муся. – Я от тебя никогда не уйду.
– Ладно. Проехали. Иди лучше послушай, о чем эти сталкерши между собой говорят, – буркнула Ника.
Муся убежала. Оставшись одна, Ника задумалась. Те же вопросы она то и дело сама себе задавала. И считала, что поступает правильно. Она знала немного больше, чем полагалось среднестатистической жительнице Красной линии. Были разные правды – для обычных людей и для таких, как ее отец. У отца для своих было любимое выражение, все объяснявшее, – естественный отбор.
Сама Ника тоже правду узнала не сразу. Но после того, как забрали отца, с ней уже не церемонились. И она узнала о себе и о родителях много нового. Одна из бывших подруг даже брезгливо сообщила, что мать Ники была гадиной, не любила мужа и вряд ли своей смертью умерла. Да и отцу Ники она якобы досталась после того, как ее бросил кто-то из высшего руководства. Что было явной неправдой, так как мать Ники сошлась с отцом чуть ли не вскоре после Катастроф