ы, когда еще никакого руководства и в помине не было, а была толпа растерянных людей, среди которых, впрочем, уже начали выделяться лидеры. Вот оставалась с отцом она уже явно из соображений удобства – кто знает, любила ли она его хоть когда-нибудь. Но к тому моменту, как Ника начала осмысливать происходящее, она поняла, что мать отца терпит с трудом. Девушка тогда влепила сплетнице пощечину, но осадок в душе остался.
Она до сих пор носила сережки матери, изображавшие странных животных – головы как у лошадей или у драконов в книгах, небольшое тельце с выпяченным брюшком переходит в хвост завитушкой. Сережки были явно недорогими, но это была память.
Ника задумалась: «Девочку-то я подобрала. А как же тогда естественный отбор? Зачем я вмешалась? Хорошей побыть захотелось, добренькой? Оправдаться перед тем, кому на меня плевать? Все-таки иногда бывает неуютно. Папа говорил: мы в ответе за тех, кого приручили. Получается, я в ответе за Мусю? Но она странная какая-то, смотрит на меня ночами, когда думает, что я не вижу. Неужели мне теперь всю жизнь с ней возиться, если однажды я ее спасла? А кто тогда в ответе за меня, папа? Похоже, ты, но ты дал себя арестовать – и теперь я осталась совсем одна. Ты обманул меня, папа, но я не сержусь».
Сначала ей казалось, что отца забрали ни за что, по ошибке. Но сейчас она начала припоминать какие-то смутные разговоры… Отец старался ограждать от опасных бесед дочь, не обсуждать ничего при ней, и все же краем уха удавалось ей иной раз уловить какие-то обрывки, слухи… Что-то о том, что и товарищ Москвин власть взял силой, устранив единокровного брата. И о том, что в случае чего у него даже наследника не останется. У него был сын. Ника помнила Леньку Москвина – заносчивого зеленоглазого, темноволосого подростка. Что греха таить, его взгляд не оставлял ее равнодушной. Между дочерьми партийной элиты Красной линии даже шло негласное состязание – кто сумеет его зацепить. Хотя все в глубине души были уверены, что дело это безнадежное, и даже если и удастся привлечь внимание Леньки, отец все равно выберет ему невесту сам. Да только вышло по-другому. Ленька, казалось, был озабочен совсем иными вещами. Ника запомнила его язвительным, вредным, словно он искал и ни в чем не находил смысла. А потом парень вдруг куда-то пропал. Никто ничего не знал, но слухи разные ходили. Поговаривали, что товарищ Москвин услал наследника на стажировку в Полис либо в Конфедерацию 1905 года. Шептались люди тайком и о вовсе несуразном: якобы генсек в гневе случайно убил строптивого сына, просто от народа это скрывают. Но вскоре пошли уж совсем странные разговоры: мол, на станциях Ганзы видели поразительно похожего на Леньку флейтиста, стройного, темноволосого и зеленоглазого, который развлекал народ за деньги. Успешнее опозорить знаменитого отца было просто невозможно.
Вскоре и Нике пришлось уйти с Красной линии, и с Ленькой с тех пор судьба их не сводила. Да и детская влюбленность в него тут же прошла, стоило ей мимоходом увидеть заглянувшего к красным зачем-то Датчанина, который вовсе не собирался ее приручать – он разбил ей сердце походя, ненароком, одним взглядом, сам того не желая и, кажется, даже не заметив.
Ника встряхнулась. «Хватит воспоминаний. Лучше не оглядываться назад – дела не ждут».
Муся сидела в столовой, стараясь казаться как можно более незаметной, чтобы хозяин не потребовал сделать заказ. Впрочем, тот сегодня был добрым – он тоже подсел за столик к пришлым сталкершам, как и несколько других братков. Девочка жадно разглядывала женщин, чтобы потом подробно описать их Нике. Одна была высокая, худая, с колючей короткой щетиной на голове – видать, недавно наголо сбрила волосы. Одета она была в футболку и теплый камуфляжный жилет, длинные ноги упрятала в штаны цвета хаки и в «берцы». На глазах – темные очки, защищающие от яркого света. Говорила она низким, хриплым голосом – Мусю он завораживал, и явно не только ее одну. Другая выглядела как-то обыденно: светлые, чуть вьющиеся волосы до плеч, расчесанные на прямой пробор, военная форма, на ногах опять-таки «берцы». Могла бы вполне сойти за сестру милосердия или челночницу. Звали ее, как поняла Муся, Марушкой, а ту, первую, – Иглой.
– Девчонки, а у нас-то вы чего забыли? – осклабился один из братков. – Тут, наверху, все хожено-перехожено.
– Так у вас тут центр, – в тон ему отвечала Игла.
– И чего?
– А то, что дома-то впритык один к другому стоят. На окраинах-то все больше промзоны, а жилые здания одно от другого – хоть аукайся. За ночь ничего не успеть. Хотим здесь попытать счастья.
– Мало вам своих мутантов, что вы сюда прискакали?
– Мутантов бояться – счастья не видать, – отвечала Игла, а Марушка улыбалась, но как-то невесело, подперев голову рукой.
– А на что вам Датчанин? Может, и я сгожусь? – спрашивал белобрысый Серега, поглядывая на светловолосую.
– Нам его человек один посоветовал, – отозвалась Игла.
– Что за человек?
– Больно ты любопытный, – беззлобно ответила женщина.
Муся, решив, что узнала достаточно, отправилась с докладом к Нике. И пропустила тот момент, когда в столовой появился Датчанин и спросил браги. Игла тут же его окликнула:
– Ты, что ли, Принцем Датским зовешься? Дело у нас к тебе.
– Может, и я, – пробурчал тот, без особой радости глядя на женщин. Высокая в темных очках чем-то напомнила ему известную рок-певицу. – А что за дело?
– Сходишь с нами наверх? За хабаром?
Датчанин слегка опешил. «Вот только женщин мне водить и не хватало».
– Нет уж, – сказал он. – Не желаю я за вас отвечать. Да и вообще – зарекся я других на поверхность водить. Одному лучше.
– Жаль, – процедила Игла. – А знаешь, кто нам тебя посоветовал? Хороший один человек. Огорчится он, если ты его просьбу без внимания оставишь.
– И кто же? – хмыкнул сталкер.
– А ты нагнись ко мне – я тебе на ухо скажу.
Датчанин подвинулся ближе, Игла по-хозяйски обняла его за шею и что-то прошептала на ухо. Если бы Ника видела эту сцену, то точно не осталась бы равнодушной. Изменился в лице и Истомин – побледнел и нахмурился.
– Ладно. Уговорили, – мрачно буркнул он. – Но если что – я предупреждал. Вас же, дурочек, жалею. Сами-то наверху сколько раз были?
– Считать замучаешься, – буркнула Игла. А Марушка смутилась, хотела было что-то сказать, но подруга толкнула ее в бок, и девушка промолчала.
– Ну что – сходим следующей ночью? – бритоголовая пристально глядела на сталкера.
– Идет. А теперь мне надо отоспаться. Встречаемся завтра вечером здесь же.
Игла скептически посмотрела ему вслед и подумала: «Вид у него помятый, конечно. Харизму, правда, не пропьешь, но он явно катится вниз по наклонной. Кто-то говорил, что у него недавно умерла жена. Интересно, у какой женщины хватило терпения с таким возиться?» Игла не вчера родилась и знала, что чем харизматичнее мужик, тем дороже он женщине обходится. Сама она уже давно никого к себе близко не подпускала, чтобы не испытывать лишних страданий. Романы мимолетные заводила, конечно, – как без этого, – но сильно увлекаться себе не позволяла.
«А ведь наверняка, если не вернется, какая-нибудь дурочка здесь будет плакать по нему. Может, даже не одна, – мысленно фыркнула она. – Интересно, откуда такое прозвище? Впрочем, внешность у него вполне северная – светлые волосы, серые глаза».
Девки, немедленно узнавшие новость – Датчанин идет наверх с пришлыми тетками, тут же потянулись к ним со списками. Видно, решили, что то, о чем без толку просить мужиков, могут принести им женщины. Игла только добродушно отмахивалась, пробегая взглядом по бумажкам:
– Девочки, вы ж понимаете, первым делом – еда и патроны. Лекарства еще. А уж потом – все остальное.
– Это где ж вы тут патроны собрались искать? – весело спросил один из братков. – В бакалее?
– Говорят, бункер тут есть какой-то…
– Мало ли чего тут есть? Есть, да не про вашу честь. Говорят, что в этом бункере уже живут и к себе не пущают. Хотя такие, как вы, им сгодятся – грязь за ними возить. А потом, может, на шашлык пустят.
– Ну, вдруг аптека по пути попадется, – умоляюще дергала Иглу за локоть Лаура, девка с красными пятнами на лбу, размахивая книгой с полустершимся названием «…рецептов крас…ты». – А то в книге, вот, все написано, что для мази надо взять – а взять-то негде.
– А ты к ведьме иди, к Оксе, – ехидно советовал белобрысый Серега, не сводивший взгляда с пригорюнившейся Марушки. – Она тебе по своим рецептам зелье сварит – жабьи лапки, грибы, крысиные хвосты. Это щас легче найти, чем парфюмерию твою. Самая красивая будешь.
И смеясь, пригнулся, когда девка замахнулась на него своей потрепанной книгой.
А когда сталкерши собрались идти спать, отозвал в сторону Иглу:
– Слышь, бритая, передай подруге своей. Скажи – от меня.
И протянул золотое колечко с маленьким красным камушком.
– Да ты что? – фыркнула Игла. – Не возьмет она.
– А чо ты за нее базаришь? Тебе говорят – передай. Пусть сама решит. И не думай – я к ней со всей душой. Полюбилась она мне. Таких цацек у меня – как грязи. Если захочет – всю рыжьем увешаю. Я вот думаю – нечего ей наверх ходить, не бабье это дело. Ты – сразу видно – баба тертая. А ей бы лучше на станции сидеть – без нее добытчики найдутся. Передай, а? И слова мои – тоже.
– А чего сам не скажешь?
– Я потом. Если возьмет она… Завтра сам с ней потолкую. А то уйдете вы – и ищи вас потом.
– Ладно, – буркнула Игла. Подошла к ждавшей поодаль Марушке, протянула колечко, сказала шепотом несколько слов. Та подняла голову, поискала глазами Серегу. Тот улыбнулся, покраснел и тут же ушел. Марушка покрутила колечко в руках, потом неуверенно надела и тоже слабо улыбнулась.
Глава седьмаяДатчанин. Провал
Следующим вечером Игла и Марушка долго дожидались Датчанина в баре. За это время они успели наслушаться всякого: и что он ненадежен, и что грибами балуется. Игла сидела с непроницаемым лицом. Марушка робко тронула ее за локоть: