– А что Лаура? Уехала?
Кармен кивнула.
– Далеко уехала. Схоронили вчера.
– Она ж вроде не болела?
– Да так вот. В одночасье копыта отбросила. Синими пятнами вся покрылась. Лёха боится – думает, эпидемия.
– Жаль, – машинально пробормотала Ника. Ей было не до того.
Вскоре ее стало тошнить по утрам. Волосы лезли клочьями. Она думала, что подцепила какую-то болезнь, и старалась всячески скрыть это от окружающих. К больным в метро относились с подозрением. Но бледность скрыть не удавалось. Да и тошноту тоже – как тут скроешь, когда все живут на виду друг у друга? И однажды Кармен, приглядевшись к ней, сказала:
– Слышь, ты не затягивай, к бабке какой-нибудь сходи.
– К какой бабке? – вздрогнула Ника.
– Чтоб ребенка выковыряла. Или есть такие травницы, питье составлять умеют, от которого скидывают.
– Какого ребенка? – волосы у Ники встали дыбом.
– Ты что, не поняла? Беременная ты. Я-то вижу, у меня глаз наметанный, – пояснила Кармен. – Да ты не переживай, дело житейское. Не ты первая, не ты последняя.
– Я не хочу… к бабке, – пролепетала Ника, которая все еще не могла осознать, что с ней произошло.
– Не хочешь – не надо, – понимающе произнесла Кармен. – К бабке и правда опасно. У меня так две подруги кровью изошли потом. Лучше к травнице. Или, когда родишь, отдай кому-нибудь. Младенцев, бывает, попрошайки берут себе. Правда, не кормят их. И те младенцы долго не живут.
Ника судорожно икнула.
– А на что тебе такая обуза? – спросила Кармен. – С голоду пропадешь. Не будь дурой. А если не секрет, кто счастливый папаша? Да ладно, тут и к гадалке ходить не надо. Но тогда тебе к травнице не идти надо, а прям бегом бежать. Потому как полбеды, что младенчик родится – а если он трехрукий какой-нибудь будет? Знаем, какие от сталкеров-то дети родятся. Или, к примеру, в перьях. Хотя, может, это даже неплохо. Можно будет народу показывать за деньги.
Ника молча развернулась и отправилась в палатку. А Кармен продолжала вдогонку:
– К тому же пропал твой сталкер-то. Его уже, небось, наверху мутанты доедают. Никто тебе не поможет. Не будь дурой, сходи к травнице, пока не поздно.
В палатке Ника без сил опустилась на пол. Новость ее ошеломила. Девушка почему-то не думала, что та единственная ночь могла иметь последствия. И теперь пыталась осознать то, что на нее свалилось.
«Ребенок. У него тоже были бы серые глаза, как у папы. И при этом он был бы ее собственным, уж он-то не сбежал бы от нее. Он бы ее любил».
Но родить ребенка здесь, на Китай-городе, казалось ей немыслимым. К тому же вставал вопрос: чем она будет его кормить и что будет есть сама? Ведь ясно было, что с делами на время придется завязать.
«Детей хорошо заводить, когда есть, на кого опереться. Когда у ребенка есть отец, добытчик, готовый о нем заботиться. А отец взял, да в Питер ушел. Даже если он до этого самого Питера дойдет, то вряд ли оттуда вернется», – думала Ника. Она попыталась представить, что было бы, случись это с ней на Красной линии. Там ее заставили бы родить, но, скорее всего, ребенка потом отобрали бы и сдали в общественные ясли, а ее сослали бы. Или, может, разрешили бы какое-то время растить младенца, а потом все равно отобрали бы и сослали.
В общем, как ни крути, получалось, что Кармен права. У Ники сердце разрывалось от горя. Но другого выхода, кроме как избавиться от ребенка, она не видела.
– Прости, маленький, – мысленно сказала она, чувствуя себя так, точно ее придавила тяжеленная плита. – Неудачное время. Неудачное место. Никому мы не нужны.
И такая тоска навалилась – хоть вой.
Муся тихонько вползла в палатку, тронула ее за руку.
– Ты чего?
– Ничего. Отстань, – буркнула Ника. А сама подумала: «Может, все-таки ошибка? Ведь живот пока совсем плоский. Впалый даже».
Но когда утром опять судорогой скрутило желудок, она поняла – без толку себя обманывать. И засобиралась к травнице. Раз уж решилась, нужно было сделать все как можно быстрее, чтобы не передумать.
Ей показалось, что травница удивилась, увидев ее.
– С чем опять пожаловала? – поинтересовалась женщина. Пригляделась попристальнее: – Что-то ты бледненькая. Я же говорила – изведет он тебя.
– Он пропал, – мрачно сказала Ника. – А мне нужно травку, чтобы… Чтобы не было ребенка.
Она не заметила, какая злоба вспыхнула в глазах травницы, потому что пыталась справиться с собственными переживаниями.
– От кого ж ребеночек-то? – спросила знахарка. Ника молчала, упрямо опустив голову. На глазах ее выступили слезы.
– А куда счастливый отец пропал? – не дождавшись ответа, хмыкнула травница.
– В Питер ушел. Так он написал… – Ника вновь сделала над собой усилие, чтобы не разрыдаться.
– Ладно. Дам я тебе травку. Хорошую. Все как рукой снимет, – приторным голосом произнесла женщина. – Будешь заваривать и каждый день пить по стакану – утром и вечером.
– Долго пить? – устало спросила Ника.
– Пока все не кончится, – как-то двусмысленно ответила травница. И опять улыбнулась. Ника удивилась – почему вдруг травница к ней так прониклась. Но девушке было так плохо, что сил не было разбираться в этом. Она просто взяла то, что ей дали, и отправилась обратно.
Травница, проводив ее, вернулась в свое убежище и рухнула в изнеможении на истертый коврик.
– В Питер, значит. И эта идиотка… Не мог найти кого получше? Уж я бы не металась, как она. Я бы никому не дала извести твоего ребенка, если б носила его. Что такого есть у нее, чего нет у меня? Молодость? Но я тоже была молода, когда мы встретились – а толку-то? Теперь уже поздно… слишком поздно, – бормотала она, заламывая руки. – И шрамы эти… но это из-за тебя. Если б ты тогда мне помог, если б ты тогда был со мной заодно, мы б сумели хорошо устроиться. А ты не захотел. Но ведь с этими тварями глаз да глаз нужен – надо вот где их держать, – женщина сжала кулак. – Иначе сожрут. Разве я виновата, что не хотела ради тебя всего лишиться? Вот меня и сожрали, но я еще кое-что могу. Я все равно стою десятка таких дурочек, как эта. А она может тебе только всю жизнь свою отдать – да ведь ее жизнь пустая, никчемная и стоит недорого. Или дело в этом? Но теперь неважно. Ищи ее теперь, коли вернешься. Отольются тебе мои слезы. Ох, что я наделала!
Она приподнялась было, словно хотела куда-то бежать, но тут же рухнула обратно.
– Будь что будет. Меня-то никто не жалел.
Вернувшись на Китай-город, Ника сказала Мусе, протягивая сверток, который дала травница:
– Завтра с утра заваришь мне.
Муся пристально посмотрела на напарницу. Ника не делилась с ней своими женскими проблемами, но ей казалось, что девчонка и так о многом догадывалась. А может, Кармен ей уже проболталась. Но Муся, не возражая, взяла сверток.
Утром Нику разбудил гневный вопль одной из девок:
– Ты, криворукая, чего тут устроила? А ну, возьми тряпку и собери все! Я, что ли, должна за тобой убирать? Платье мне испортила, – вопила она. Ника, морщась, выглянула – и увидела опрокинутый котелок, разлитое по полу темное варево с торчащими стеблями травы и съежившуюся покаянно Мусю.
– Как же ты… – пробормотала Ника. У нее не было сил сердиться.
«Придется теперь идти снова к травнице», – подумала она.
Но сходить к ней она так и не успела. Мусе на глазах становилось хуже. Она лежала пластом, тяжело дышала, а лоб у нее на ощупь был раскаленный.
Ника сбегала к фельдшеру, умоляла осмотреть больную. Тот пришел, близко подходить не стал. Хмуро сказал, что, возможно, девчонка подцепила какую-то заразу. Она ведь раньше была бродяжкой. Вирус мог сидеть в ней уже давно, а вылезти – только теперь. Тогда Ника попросила хотя бы таблеток каких-нибудь от температуры. Пришлось отсыпать пригоршню пулек, которых и так уже оставалось мало. И еще пришлось добавить фельдшеру, чтобы тот не начал тут же всем рассказывать направо и налево об этом самом вирусе. А таблетки не помогли. Зато на следующий день, когда она шла за водой, ее остановил Лёха и предложил куда-нибудь убрать больную девчонку со станции: мол, народ уже начинает волноваться, заразы всякой много ходит по метро, и даже если это не чума, то может, еще что похуже. Есть, мол, такая болезнь, от которой кровь закипает, и, говорят, не один уже в упыря превратился. Так что лучше девчонку убрать. Бросить где-нибудь в туннеле – там ее найдут и позаботятся, есть вроде какая-то тайная служба санитарная. А если не найдут, так туда ей и дорога. Тогда крысы о ней позаботятся.
Правда, один из местных, который вроде в прошлой жизни учился на лекаря, поглядев – тоже, впрочем, издали – на пылающую от жара, хрипящую девчонку, начал что-то толковать про возможное воспаление. При этом он постоянно повторял – легкое. Ника не могла взять в толк – почему же оно легкое, если Мусе так плохо? Каким же тогда должно было быть тяжелое? Но спорить девушка не решилась – этот человек хотя бы уверял, что воспаление не заразно. Да только кто ж его слушал?
Незадолго до того умерла Верка, у которой Ника арендовала палатку. По поводу ее смерти тоже ходили всякие слухи – поговаривали, что ее задушил молодой сожитель, Федор, который вскоре куда-то пропал со станции. Впрочем, все знали, что у Верки было больное сердце, но слухи все равно повторяли с удовольствием. Ника совсем бы не думала об этом, не до того ей было. Но вскоре после Лёхи к ней подошел один из братков и сказал, что Веркино имущество теперь отошло другим серьезным ребятам, которые тоже советуют ей выметаться со своей больной девчонкой – и поскорее.
Ника, подперев голову рукой, глядела на мечущуюся в горячке Мусю. «Здесь даже врача толкового нет, на Китае. Если бы найти врача, но где… “Я от тебя никогда не уйду”», – вспомнила она слова Муси. Но девочка уходила, таяла на глазах.
И вдруг Ника поняла: «Есть такое место, где Мусе могут помочь. Надо только правильно представить дело. И место это – совсем недалеко отсюда. Один перегон – до Кузнецкого. А там – переход на Лубянку. На родную Красную линию, где, как гласят лозунги, человека никогда