Он не сразу ее узнал. Вместо паники в глазах – холодная самоуверенность. Вместо хипповских тряпок – обтягивающее красное платье. И золотом вся увешана, как елка новогодняя. Она только подошла, посмотрела – и все расступились. А она негромко произнесла:
– Отпустите его. И верните все.
Один бандит отскочил сразу, другой попытался было что-то возразить – и тут же получил удар в зубы – она еще и телохранителями обзавелась.
А она тем временем, ничего не объясняя, виду не показав, что его узнала, развернулась и гордо, как королева, пошла дальше.
– Кто это? – спросил он у ближайшего парня, когда отдышался.
– Ну, это, брат, такая женщина. Она с Ботаником живет. А Ботаник – лучший друг пахана, который тут заправляет почти всей станцией. Серьезная тетка. И жестокая. Знаешь, как ее иногда называют? Кровавая Ксо.
Вскоре одного из нападавших на него – того самого, который получил в зубы, – нашли мертвым. С тех пор на Китае Датчанина никто трогать не смел.
Он только диву давался – как быстро она приспособилась к новым условиям, мимикрировала. Как быстро впитала новые понятия – или ты сожрешь, или тебя сожрут.
Но несколько лет спустя она сама его разыскала. Он глядел на нее – и снова не узнавал. Ее самоуверенность и надменность куда-то исчезли. Перед ним снова была загнанная, измученная женщина. Измученная, но не сломленная – тот же жесткий, оценивающий взгляд, та же готовность реагировать на угрозу мгновенно. Тогда, давно, когда он первый раз увидел ее, у нее еще не было такого выражения в глазах. Оно появилось позже. Спустя несколько месяцев после того случая, когда он ее спас. Она быстро освоилась в новой жизни и сделала выводы раз и навсегда.
– Что случилось? – спросил он, когда она жадно выпила предложенную кружку браги и утомленно прикрыла глаза, кутаясь во что-то просторное, темное, скрывающее фигуру от любопытных глаз.
– Помоги мне.
– Чего ты хочешь? – спросил он.
– Ботаника завалили. Я хочу, чтоб ты был вместо него.
Он не сразу понял, что именно она ему предлагает. А она бормотала:
– Я тебе во всем помогу. Я нужных людей знаю, сведу тебя с ними. Будем вместе делами ворочать. Просто я одна не смогу. Мне нужен кто-то верный, иначе меня сразу сожрут. А мне не на кого положиться.
– Нет, – едва сообразив, в чем дело, сказал он тогда. – Я не буду с тобой играть в эти кровавые игры. Уходи. Я помогу тебе скрыться.
– Это бесполезно. Меня везде найдут. Мне теперь не жить, если я не возьму над ними верх. Это стая. Ты меня спас один раз – спаси и во второй.
– Нет, это не для меня.
– Ты хочешь меня погубить?
Что-то было в ее рассуждениях неправильное. Он это чувствовал. Потому и сказал:
– Я не хочу тебе зла. Но и не хочу умножать зло с тобой вместе. Ступай.
– Они убьют меня, – прошептала она.
Он сокрушенно глядел на нее. Но другого ответа у него не было. Слишком разными они шли путями, хоть эти пути и пересекались иногда. Попав в волчью стаю, она стала играть по их правилам и сама превратилась в волчицу – одну из самых свирепых. А он не был ни волком, ни волкодавом. И все же именно она сделала его из нескладного недотепы – известным сталкером. Она незримо оберегала его до тех пор, пока он не заработал себе имя – кстати, вспомнить бы еще, какое? – не утвердился в новой жизни. Что ж, они были квиты. Он спас ее, она помогла ему. И он ей ничего не должен был. Но как же паршиво было на душе. Он знал, что долго еще будет задавать себе вопрос – вправе ли он был отказывать ей? И в то же время знал, что выполнить эту ее просьбу он не смог бы, не поступившись чем-то для себя важным. По большому счету, умереть он не слишком боялся. Но что же удерживало его от того, чтоб присоединиться к ней? Неужели ему было не все равно, что будут думать о нем люди?
Вскоре и впрямь заговорили о том, что кровавая Ксо куда-то пропала. Что ж, это была не первая и не последняя история из тех времен, когда устанавливалась бандитская власть на Китае. Лидеры группировок сменяли друг друга – менялись и их подруги. Те, что еще вчера ходили в золоте, могли оказаться в борделе, а самые непокорные просто исчезали. Некоторых потом находили в туннелях и хоронили. Некоторые пропадали бесследно.
Впрочем, Ксюха была не такой, чтобы бесследно пропасть. Ходил потом слух, что она объявилась не где-нибудь, а на Тимирязевской, у сатанистов. И одно время была там в чести, ее привечали. Ей-то уж точно не приходилось собственноручно копать яму в ад – она была в числе надсмотрщиков. Говорят, водила дружбу с самим Когтем, который был у них за главного. Но потом она разругалась с главными тамошними идеологами, ушла и оттуда. И основала свою секту. Поговаривали, члены этой секты практиковали жертвоприношения, а она была у них верховной жрицей. Но потом что-то у них там пошло не так, и ее чуть саму в жертву не принесли. И вновь она сбежала, затаилась.
Но в итоге Ксюхе пришлось не так уж плохо – она доживала свой век травницей, ведьмой, которую побаивались, а о прошлом ее все словно забыли – или она отвела всем глаза. Или так ужасно было ее уродство – все же ее пытались убить, но лишь искалечили, – что люди старались не задерживать на ней взгляд.
Но именно она сделала так, что по старой памяти Датчанина до сих пор никто не смел тронуть на Китае. И он до сих пор помогал ей иной раз, хотя она была почему-то убеждена, что именно он – главная причина ее несчастий. И помощь его принимала, бранясь и ворча. В свою очередь, правда, когда случалось ему сильно перебрать, помогала своими травками. Но, похоже, на остальных озлобилась всерьез.
«Интересно, а что было бы с Ксюхой, если бы тогда, в самую первую встречу, услыхав ее крик, я прошел равнодушно мимо?»
Странно все-таки, что в памяти его первым делом ожили самые давние воспоминания. От кого-то он слышал, что так бывает при склерозе – вспоминают то, что было двадцать лет назад, а вчерашний день не помнят. Вот он, например, все еще не мог понять, какая цепь событий привела его сюда. Зато, как наяву, услышал голос матери: «Саша опять на тебя жаловался». Саша – это был отчим. Вспомнил Сергей и запах нагретой солнцем пыльной травы в парке, где сидел, не желая возвращаться домой. И крики чаек, круживших у пруда.
Не было уже в живых ни матери, ни отчима. Да и чаек тоже не осталось. Но как ни безотрадны были эти воспоминания, последующие двадцать лет были еще тоскливее.
Потом он вспомнил девочку с точеным личиком, у которой в ушах качались сережки в виде морских коньков. Девочка выхаживала его, спасала.
«А я отправил ее к Ксюхе. Зря отправил. Ксюха – злая. Не так уж она виновата, она просто сломалась. Но девочку посылать к ней не надо было. Гад я, все-таки, только о себе думал».
Вспомнил он и имя девушки с оливковой кожей. Маша. Это она звала его Сереньким. Надо ее найти. И тут же он вспомнил, что ее больше нет. Застонал. Машу он угробил, это теперь было ясно. Нерешительностью своей угробил. И с той девочкой, Никой, обошелся плохо.
Он прислушался к себе. Попробовал пошевелить рукой. Он чувствовал невероятную слабость, но ум был ясным, на душе впервые за долгое время было спокойно. «Пусть прошлое хоронит своих мертвецов. А я, может быть, попытаюсь все-таки начать жизнь заново. Вот только с Никой нехорошо как-то вышло. Надо будет ее навестить, убедиться, что она в порядке, сказать спасибо. Если бы не она, я бы совсем пропал».
На следующий день к нему пришел посетитель.
– Привет, – сказал вошедший. – Ну, молоток! Мне как сказали, что ты в себя пришел, – я тут же все бросил, и сюда. Уж больно ты плох был – думали, не выкарабкаешься. Да нашего брата не так-то легко убить.
Больной молчал, разглядывая гостя. Волосы до плеч. Татуировки, косуха, бандана, серьга в ухе. Что-то было во всем этом знакомое. Гость, улыбавшийся сначала, нахмурился.
– Ты чего, брат? Неужто опять не узнаешь?
– Ты – сталкер, – вдруг уверенно выговорил больной.
«Какое же у него погоняло? Что-то металлическое, вроде? Железный? Оловянный? Нет, Медный, точно».
Гость обрадовался.
– Класс! Вижу, уже на поправку идешь. А что не сразу узнал, так это ничего. Я сам тебя в первый раз еле узнал. Тем более ты, бритый, сразу стал на Хантера похож. А меня попросили тебя навестить – Дикий попросил. Ты чего, и впрямь ничего не помнишь? Дикий тебя сюда и пристроил – у него связи будь здоров, по всему метро. Ты же его ребятам помог от стигматов отбиться на Мясницкой. А потом тебе на башку кусок стены свалился. Они тебя в метро притащили, и Дикий всех на ноги поднял, чтоб в лучшее место тебя отправить. А кто ты, он сперва понятия не имел. Часовые на Чистых прудах вроде вспомнили, что кто-то из сталкеров наверх выходил. Но они в фамилии-то в пропусках не особо вчитываются. Тем более в кругах коллег ты больше известен как Датчанин.
«Точно. Я – Датчанин. А те жуткие создания – это были стигматы, конечно», – облегченно подумал Сергей, вспомнив оживших мертвецов. Прошлое начинало, наконец, проясняться.
– Я в чайный магазин ходил… – пробормотал он.
– Да ты вообще крут! Не бойся, о вещах твоих Дикий позаботился, все будет в сохранности. Пока не поправишься. На чае можно неслабо подняться.
– Там, в магазине чайном, чертовщина… Ментал, что ли? Я видел трупы. А потом мне самому такое мерещилось – не знаю, как выбрался.
– Да не, места там, конечно, еще те, и нечистью попахивает за версту. Но, думаю, конкретно в магазине никакого ментала нет – а то и ты бы оттуда не вышел. Там просто чай бродит. Знаешь, я читал, что особенный чай раньше получался в одном высокогорном монастыре. Когда он несколько лет прел в сыром помещении, галлюциноген такой получался. Новый сорт монахи случайно вывели, прикинь. А тут – представляешь, сколько времени чай в сырости валялся? Так упрел, что уже от одного запаха с ног валишься. Туда надо группами ходить. А тебе еще, небось, на старые дрожжи удачно легло. Ведь ты, говорят, допингом баловался, – понизив голос, проговорил Медный. – Не бойся, я тебя не выдам. Но лучше бросай ты эту дрянь, отравы вокруг и без того хватает. Едим отраву, дышим отравой. А в чайный магазин вообще хорошо бы проложить тропинку. Ведь до сих пор никто не знал, что там творится. Почему люди пропадают. Были такие, на кого запах не действовал, – но их по пальцам пересчитать можно. Они просто брали, сколько могли, и уходили. И никто не понимал, почему остальные оставались там навсегда. Теперь мы хоть о чем-то догадываемся. Чур, я в доле – возьмешь с собой в следующий раз? Все по уму сделаем, кого-нибудь поставим снаружи сторожить – чтоб вытащили нас, если что.