Шаги медленно миновали коридор. Они направлялись к кухне. Прямиком к ней… Сначала ей на секунду показалось, что это явился козел из ее сна, но потом поняла, что к ней движется один из молоссов Артемизии.
Проклятье…
Черный пес пристально глядел на нее маленькими глазками, не менее смертоносными, чем пули, но не рычал, и это молчание было еще хуже, чем если бы он издал хоть какой-нибудь звук. Он неподвижно стоял на пороге кухни, открыв пасть и вывесив язык. В памяти Жюдит всплыли фильмы ужасов, где фигурировали черные собаки: «Маска сатаны», «Синистер», «Собака Баскервилей». Нечего сказать, перед ней стоял интересный выбор… Она отчаянно пыталась спрогнозировать поведение собаки: собирается пес атаковать ее или нет? Жюдит мало что понимала в поведении животных и на всякий случай старалась не выпускать пса из виду. Воду она выпила не спеша, чтобы пес не заметил, что ей страшно. Однако он наверняка учуял ее уже оттуда, где находился. Жюдит где-то читала, что у собак триста миллионов обонятельных рецепторов и бесконечно больше нейронов, распознающих запахи, чем у человека. Это позволяет им идентифицировать каждый запах и делать безошибочный вывод, где находится его носитель и как себя с ним вести.
Пес наверняка почувствовал, что вторгшаяся в кухню самозванка просто умирает от страха. Кого видит в ней это животное? Добычу или просто-напросто беззащитное существо, не стоящее внимания?
На кухонном столе стояла подставка с большими ножами. Только руку протяни, и…
«Ну и что дальше? Так и будешь играть в Тарзана, дорогуша?»
Вдруг монстр потерял к ней всякий интерес. Он отвернулся, продемонстрировав ей мускулистый круп, и удалился, часто дыша, словно ему не хватало воздуха.
Она вздохнула. Ну ты и влипла, Жюд!
Лоб у нее покрылся потом, и она вытерла его подолом тенниски. Чтобы пульс скорее выровнялся и успокоился, налила себе из-под крана еще стакан воды.
Свет в кухне Жюдит погасила, зажгла телефонный фонарик и пошла по коридору. При мысли о том, что молосс снова выйдет ей навстречу, внутри у нее все сжалось. Она шла к лестнице, и в том месте, где от основного коридора отходил другой, ведущий в просмотровый зал, вдруг увидела свет.
Слабый дрожащий отсвет проникал из приоткрытой звукоизолированной двери зала.
Жюдит услышала женский голос. Отсюда, из коридора, она не различала, о чем идет речь, потому что говорили шепотом. Тем временем голос стал громче: видимо, подключили подзвучку.
Фильм…
Делакруа позволил себе посмотреть фильм. Сколько же времени он просидел в смотровом зале? Слышал ли он, как она бродит по дому?
Жюдит погасила телефонный фонарик и пошла дальше. У нее было только одно желание: вернуться к себе в комнату. Но что-то подталкивало ее к этой двери и притягивало, как присутствие любимого человека.
Голос… Какой нежный…
Он пробудил в ней очень давнее воспоминание, потерявшееся в глубинах памяти, ускользающие звуки, до сей минуты позабытые, интонации, которые переворачивали душу. Жюдит всхлипнула, задыхаясь от печали, от гнева, от ужаса. Детство… С комком в горле она переступила через порог, а голос шептал все громче и громче. Но Жюдит не обращала внимания на то, что именно говорила женщина. Она боролась с начинающейся дурнотой, с острой, пульсирующей болью в голове и с головокружением. Делакруа сидел, как и в прошлый раз, в первом ряду, спиной к ней. Он не сводил глаз с экрана, где все пространство занимало снятое крупным планом женское лицо необыкновенной красоты. Абсолютной, классической красоты. Огромные прозрачные глаза, зрачки размером с булавочную головку здесь превратились в бездонные, завораживающие черные пропасти. Изящный изгиб бровей, выпуклый лоб, мягкие волосы, забранные назад.
И эта улыбка… Необыкновенная, колдовская…
Образ из другой эпохи…
Лицо Клары Янсен занимало весь экран.
– Добрый вечер, Жюдит, – не оборачиваясь, сказал Делакруа. – Иди сюда. Нам надо поговорить.
39
В зале звучал «Cake by the Ocean»[20]. Венсан отплясывал вместе со всеми. Ему стало весело, и он дурачился от души.
…Он показал бородачу свое приглашение, и тот рявкнул своим громоподобным басом:
– Кто тебе его дал?
– Макс Ренн.
– Этот мелкий манипулятор? Больше я этому идиоту ни за что не дам приглашения. А кто ты такой?
– Я? Я его друг. Сам он прийти не смог…
Бородач уставился на него, явно соображая, как поступить.
– Ладно, иди, развлекайся… Но если начнешь грубить Эзре, я тебя отсюда вышвырну, понял?
Теперь Эсперандье танцевал в компании совершенно незнакомых людей. Рубашка прилипла к спине, хотелось пить. Кто-то уже дважды предлагал ему какие-то маленькие пилюли, но он отказался. А Билли Эйлиш распевал: «Не говори ни “пожалуйста”, ни “спасибо”, я все равно буду делать то, что мне нравится и когда мне нравится. А что мой разум? Циничен, как всегда».
Ни дать ни взять, философия конструктивной жизни…
Вокруг него в полумраке толклись вспотевшие тела; они терлись друг о друга, пихались, увлекая друг друга в тесноту и духоту, которую время от времени разрезали потоки света. Вдруг его внезапно словно ударило током.
Валек…
Его силуэт только что обозначился возле бара, метрах в трех от Венсана. Та же шляпа, тот же нелепый и безвкусный прикид вампира, этакого Теренса Фишера[21]. Недоставало только клыков.
Венсан указал на Валека девушке, танцевавшей рядом:
– Ты знаешь этого парня?
Та пожала плечами, не прекращая ритмично двигаться.
– Нет. Но я его уже здесь видела. А зачем тебе?
– Да просто так…
Он проследил глазами за Валеком и увидел, как тот взял бокал шампанского из рук бармена, переодетого в костюм Куклы Билли из кинофраншизы «Пила».
Словно почувствовав у себя на спине чей-то взгляд, Валек обернулся, и они посмотрели друг на друга сквозь толпу. Зрительный контакт оказался слишком долгим, чтобы быть безобидным. Но Венсану надо было протестировать реакцию Валека. В глазах у того сначала промелькнуло удивление, потом любопытство, а потом недоверие. Хотя точно сказать было трудно из-за постоянного мелькания света. Наконец Валек отвернулся и взял бокал, протянутый ряженым Билли.
Неожиданно на плечо Эсперандье с силой опустилась чья-то рука. По всей очевидности, тот, кто схватил его за плечо, рассчитывал его испугать и сделать больно, потому что сильные пальцы обхватили трапециевидную мышцу и ключицу, словно пытаясь проткнуть ее насквозь.
– Мы тут собрались на другой праздник, поинтереснее, – прошептал ему на ухо голос Эзры Шренкеля. – Ты как, Венсан-продюсер, с нами? – В нем слышалась все та же оскорбительная ирония.
– Нет, спасибо.
– Как хочешь, малыш Венсан, – шепнул актер перед тем, как отпустить его. – Пошли, ребята.
Эсперандье помассировал болящее плечо. Вот ведь сволочь… Ему нужен был глоток алкоголя, и он проложил себе дорогу к бару среди пляшущих гуляк и лучей света, разрезавших полумрак. Теперь его тело начало двигаться по весьма приблизительной траектории, что свидетельствовало о том, что он слегка перебрал.
Ты что, забыл, что ты на службе?
Венсан подумал о Шарлен, о Мартене, и ему стало стыдно.
На обратном пути он задел плечом какого-то типа, который шел к бару, и его инстинкт, чующий беду, дал осечку. Тип обернулся. Снова между ними установился зрительный контакт, и на этот раз во взгляде Валека Эсперандье заметил злобный огонек, который смутно напомнил ему холодный отблеск восхода на побережье Тромсо.
– Мы знакомы?
40
Лицо на экране было размыто. Изображение затуманивали слезы, которые стояли у нее в глазах и скатывались горячими ручейками по щекам, оставляя на губах соленый привкус. Как он посмел? Конечно же, он все знал. Иначе зачем ему было показывать ей эти кадры?
Жюдит испугалась. Испугалась и разозлилась. Однако спустилась до первого ряда.
Этот тип – убийца, Жюд. Психопат. Сейчас ты один на один с ним среди ночи, и он знает, что ты догадалась.
Делакруа указал на кресло рядом с собой:
– Садись.
Этот тип убил твою мать, Жюд, и скольких еще людей?
– Что случилось, Жюдит? Выглядишь ты очень неважно…
Где же Артемизия и прислуга? Наверное, спят… Лицо матери перестало двигаться – Делакруа нажал на паузу. Этот стоп-кадр потряс и напугал Жюдит. Делакруа пристально глядел на нее, нахмурив брови.
– Ты очень бледная, – произнес он. – Может, все еще не поправилась?
Жюдит с трудом поборола желание вскочить и убежать прочь. Но куда бежать? В этом доме он знает каждый уголок, да и те десятки гектаров леса вокруг дома тоже должен знать как свои пять пальцев. Не считая собак…
Этот тип – монстр, Жюдит. Как он там сказал? «Недостаточно наполнять фильмы ужасающими образами, чтобы приблизиться к ужасу… Ужас надо носить в себе».
– Но ты плачешь, – сказал режиссер с деланым сочувствием, от которого ее передернуло. – Что с тобой?
Ах ты, мерзавец…
Когда она снова на него посмотрела, в ее глазах не осталось ни капли влаги. Они сверкнули с такой непримиримой алмазной твердостью, что Делакруа был явно поражен.
– Я дочь Клары Янсен, – жестко сказала она. – Твоей актрисы.
– Я знаю.
Это признание застало ее врасплох: он перестал притворяться.
– И я хочу знать, что случилось на съемках «Орфея», что ты сделал с моей матерью, – резко сказала Жюдит.
Он покачал головой.
– Ты действительно уверена, что хочешь это знать?
– Да.
– Что ж, как хочешь…
41
Суббота, 25 июня
– Пойдем в бассейн сегодня?
Сервас посмотрел на сына.
– Может быть, завтра… Что ты на это скажешь?
Они завтракали, и Гюстав так смотрел на него, словно подвергал испытанию на детекторе лжи.