Наконец водительская дверца открылась, оттуда вылез какой-то мужичок и нетвердыми шагами направился к обочине. Они видели, как он расстегнул штаны и направил мощную, сверкающую в свете фар струю в сторону придорожной канавы, испустив при этом вздох почти экстатического облегчения.
Пьерра первый вышел из укрытия.
Как только мужичок их заметил, он перестал мочиться и бросился наутек, как заяц, почуявший охотников, на ходу застегивая ширинку и ремень. Пьерра без труда схватил его и прижал к дверце машины. Тот испуганно вскрикнул, и Сервас подумал, что не хотел бы оказаться на его месте и увидеть перед собой окровавленную физиономию Пьерра, появившегося ниоткуда и схватившего его ночью посреди леса.
– Полиция, – заявил Пьерра. – От тебя несет спиртным. Придется конфисковать машину.
– Забирайте машину, но не трогайте меня! – взвизгнул мужичок.
– Садись назад, – приказал Пьерра и заглянул в салон. Там никого не было.
Мужичок нехотя подчинился.
– А куда мы поедем? – справился он тоненьким голоском.
– Помолчи, – приказал Пьерра, сев за руль и склонившись над навигатором GPS.
– Вам нечего бояться, мы действительно полицейские, – произнес Сервас. Он сидел на пассажирском сиденье и старался не выглядеть угрожающе, насколько позволяла ситуация.
Мужичок ничего не сказал. Наверное, решил, что они врут. С каких это пор легавые в штатском подкарауливают в кустах подвыпивших водителей, как жандармы в Сен-Тропе местных нудистов? Да и вид у них был такой, словно они только что выскочили из боя с Конором Макгрегором[27]. И документы пока еще не предъявили…
Через несколько секунд Пьерра объявил:
– Жандармерия Лимура. Это самое близкое отделение. Расположено в Эссоне, на границе с Ивелином.
И тронул машину с места.
52
Все резервные силы были подняты на ноги в рекордно короткое время: Генеральная дирекция Национальной жандармерии, уголовная полиция Версаля и Парижа, прокуратура… Такие силы обычно задействовали только в праздник Дня взятия Бастилии.
Путь, пройденный Пьерра и Сервасом по лесу, был восстановлен, свиноферму быстро локализовали – всего в окру́ге их насчитывалось тридцать шесть, – и за полтора часа ее тщательно обыскали, а вокруг выставили охрану.
Сервас уже знал, что они ничего не нашли. Видимо, бандитов сразу же уведомили об их исчезновении, и те пытались разыскать и снова схватить обоих полицейских. А потом, когда поняли, что облажались по полной программе, исчезли по-английски.
Пока Серваса осматривал врач, телефонные звонки раздавались непрерывно. В жандармерии Лимура высадился целый десант сыщиков, санитаров, работников скорой помощи… Такого нашествия здесь никогда еще не видели.
– Я отправлю вас в больницу, – объявил врач. – Палец надо сразу прооперировать, иначе вы его лишитесь. И вам надо сделать снимок ребер.
– Об этом не может быть и речи, – отказался Сервас – Если хотите, сделайте мне укол от бешенства, от столбняка, наложите шину на палец и давящую повязку на ребра. Что же касается остального, то все это потом.
– Я так не могу, – резко возразил доктор с видом непререкаемого авторитета.
– И тем не менее пока это все, что вы можете сделать, – отрезал Мартен.
– Сделайте всё, как он говорит, – приказал проходивший мимо старший офицер жандармерии в форме.
– Хорошо, но для этого мне нужен разрешающий документ.
Офицер вздохнул:
– Здесь ваше слово – последнее, док… У вас есть ручка? Я вам сейчас лично напишу этот документ.
…Теперь они рассматривали ферму в бинокли. Перед ними стояли три изолированных друг от друга здания, над ними раскинулся звездный купол неба. Со своего наблюдательного пункта в сотне метров к северу от дома, со всеми его служебными помещениями и пристройками, они видели плоскую равнину с полями и рощами, которую разрывала нижняя кромка леса. Сервас внимательно осмотрел жилое помещение. Над крыльцом на улице висел фонарь, и почти во всех комнатах первого этажа горел свет, однако, кроме этого, в доме не ощущалось никаких признаков жизни. Ни малейшего движения. Все смылись. А зажженный свет оставили только для того, чтобы бросить вызов и отсрочить атаку.
– Никого не видно; наверное, никого и нет, – сказал Сервас.
– Я знаю, – отозвался рядом с ним офицер, командовавший операцией.
Он отдал распоряжение по радио о начале штурма. Группы жандармов в касках и в боевом обмундировании выскочили из подлеска и устремились к дому сразу по трем направлениям. Еще одна группа направилась к пристройкам.
Меньше чем через десять минут из дома вышел один из жандармов и подал знак, что путь свободен.
Сервас наклонил голову, проходя под низкими ветвями огромного дуба, которые отбрасывали на траву черные тени. Раздавив по дороге несколько желудей, он вошел в дом. На каждый шаг ребра отзывались такой болью, что перехватывало дыхание. Больной палец и рассеченная щека тоже не давали покоя. Но все-таки у него было ощущение, что боль постепенно стихает. Врач выдал ему трамадол, предупредив, что доза не должна превышать 400 миллиграммов в сутки, и антибиотик широкого спектра действия. Да и адреналин в крови его расшевелил. Майор обошел весь первый этаж и забрался на второй, тоже проходя все комнаты одна за другой. Где же Эспе? Никаких следов его заместителя…
– Сюда! – крикнул кто-то на первом этаже.
Мартен спустился вниз. В стене нашли сейф. Пустой. Беглецы унесли с собой всю наличность, оружие и, возможно, наркотики, какие удалось прихватить. Пьерра подошел к Сервасу, держа в руке телефон, который ему удалось у кого-то позаимствовать.
– Мои ребята нашли наши жетоны и оружие в павильоне Ливри-Гарган. Эти сволочи и там поработали – и уперли все наличные деньги. При этом они очень спешили, потому что под мебелью наши нашли несколько банкнот.
– И никаких следов Эсперандье?
Взгляд Пьерра стал жестким.
– Никаких. Ничего, кроме стула, найденного в подвале. Наши эксперты уже выехали на место, чтобы снять отпечатки пальцев и взять пробы ДНК.
– Надо связаться с судьей, – сказал Сервас, – запросить список номеров, с которых недавно звонили отсюда, и список номеров, с которых звонили из особняка Валека в Ливри-Гарган. Оба списка надо сравнить. Эти типы наверняка пользовались военной линией связи, но должны были пропустить несколько звонков, когда… пытали Венсана. И когда притащили сюда нас. Получив эти номера, можно будет попытаться их локализовать.
– Они изгои, Мартен, – возразил Пьерра, – и велика вероятность, что они освободятся от всякой мелочи вроде батареек и флэшек, и что у них есть в запасе другие телефоны.
– Знаю. Но нам хватит одной их крошечной ошибки, чтобы мы их засекли.
Сервас огляделся вокруг. Слишком много жандармов и сыщиков на квадратный метр. Можно было подумать, что он попал на инаугурацию нового комиссара – такая толкотня стояла в коридорах. Воздух был наполнен голосами, телефонными звонками, топотом и потрескиванием раций.
Ему ужасно захотелось закурить. Он вышел на улицу и нашарил в кармане смятую пачку, забытую похитителями, где осталась всего одна сигарета. Поджег ее – и вдруг обнаружил, что она дрожит у него в губах.
К северу от фермы, как только закончили осмотр территории, все машины выстроились гуськом вдоль шоссе и зажгли на крышах вращающиеся фонари, похожие на мигающие посадочные огни аэропорта. Сервас взглянул на часы. Пять утра. На востоке сумрак начал светлеть. От фермы долетало сердитое хрюканье свиней в загонах: их растревожили жандармы. И тут утреннюю прохладу разрезал крик:
– Тут кого-то нашли!
Сервас вздрогнул. Крик шел откуда-то из-за загонов.
Сердце забилось где-то в горле. Он помчался на крик, с трудом различая Пьерра, который бежал рядом по траве, как в фильме, когда камера долго ведет актера в боковой проекции.
Они спустились по скользкому склону, ни разу не споткнувшись, и обогнули загоны, ориентируясь на голос, продолжавший звать их с другой стороны. Сердце Мартена было готово выскочить из груди, ему не хватало воздуха, и не только из-за быстрого бега.
Перед ними возникла выгребная яма с навозом и всякой прочей гадостью…
В первых лучах зари яму окружали полицейские из группы быстрого реагирования Генеральной жандармерии. В своем боевом обмундировании они выглядели как средневековые воины. Жандармы размахивали над ямой фонарями. Но Сервас не обратил на них внимания. Он не отводил глаз от того, что лежало на поверхности мерзкой жижи. Это было непостижимо, непонятно, этого просто НЕ МОГЛО БЫТЬ! В течение секунды он пытался убедить себя, что это кто-то другой, не веря в реальность того, что увидел. Это было хуже всего, чего он опасался, – и в то же время это и было то, чего он опасался.
Первое, что увидел Мартен и что острой болью пронзило его сердце, было лицо, плавающее в коричневатой жиже помоев и дерьма, настолько изуродованное, что он не сразу его узнал. Его покрывала красная маслянистая пленка. На голом торсе, выпачканном кровью, дерьмом и всякой дрянью, виднелись многочисленные сигаретные ожоги, особенно вокруг сосков и на шее. Потрясенный, с подступившей к горлу тошнотой, Сервас заметил там, где тело можно было разглядеть под пятнами крови, темные следы от автомобильных шин: Венсана переехали на автомобиле. Потом, уже в полном отупении, он увидел, что на руке Эсперандье не хватает трех пальцев, что его джинсы расстегнуты, а между ног чернеет пятно запекшейся крови. И в тишине, перед бессмысленностью этих мучений, перед их несправедливостью и ужасом, из груди Мартена вырвался крик. Он почувствовал, как горячие слезы заполняют глаза и текут вниз по щекам, по подбородку, таинственным образом смывая жуткое видение. Но уже знал, что никогда не забудет это видение, что оно каленым железом будет выжжено в его памяти и сознании. Навсегда.
Его охватил смертельный холод, забравшийся в живот, в сердце, в мозг, в душу… Потрясенный, ничего не соображая, Сервас, шатаясь, попятился назад.