Мартен вышел покурить на балкон. Опершись на железные перила, пока Пьерра орудовал на крошечной кухне, он вслушивался в долетавшие до него шумы большого города – автомобильные гудки, сирены, гул моторов, – в которые то и дело врывались оглушительные раскаты грома. А за спиной слышались звуки рояля, и он вряд ли смог бы определить, что это за музыка: то ли Арт Тейтум, то ли Телониус Монк.
Майор снова обдумывал то, что сказал им Эзра Шренкель в Этрета. Его слова меняли все. Абсолютно все.
Тулуза, третий этаж, офис Центральной дирекции судебной полиции, 20:47. В воскресный вечер все кабинеты были почти пусты. Самира Чэн углубилась в чтение дневника студентки Университета Жана Жореса. Этот дневник на каждой странице бросал ее в бездну растерянности и недоумения. Все знаки, на которые она наталкивалась на улице, все эти сообщения… Знаки в туалетах, на станциях обслуживания, инициалы Жюдит Талландье, вырезанные на стволе дерева… Самире приходилось возвращаться назад и все это фотографировать.
Кто-то хотел, чтобы Жюдит вернулась назад, повернула обратно… Кто-то знал, что она идет навстречу беде…
И возможно, что этот кто-то владел ключом к загадке.
Тогда, в больнице, Жюдит доверилась Самире. Она рассказывала о матери, знаменитой актрисе Кларе Янсен. Чтобы избавиться от любопытства журналистов, Жюдит взяла фамилию своего дяди, который воспитывал ее после смерти матери. Рассказывала, что после съемок у Морбюса Делакруа мать становилась какой-то опустошенной и подавленной. О том, что не верит в случайную гибель матери в Мексике, во время съемок фильма «Орфей, или Спираль Зла». Тогда произошло нечто более серьезное и жестокое. Когда же она пыталась задать Делакруа вопрос на эту тему, он в буквальном смысле обезумел и бросился на нее.
«Но почему? Что скрывал Делакруа? Что именно вызвало такую реакцию?» – спрашивала себя Самира.
И вдруг совершенно неожиданно, неведомо откуда в ее сознании всплыл образ: зима 2016 года, они с Венсаном сидят в изголовье кровати Мартена, который лежит в коме[29]. Она вспомнила, как они сблизились тогда, проводя долгие часы у его постели. Врачи не могли сказать, в какую сторону качнется маятник у шефа их группы: в сторону жизни или в сторону смерти. Самира отдавала себе отчет, что тогда их всех троих и связала неразрывная нить дружбы. С самого начала Мартен взял их под свое крыло. Он защищал Венсана от нападок тех, кто подозревал, что тот увлекается не только женщинами, от гомофобии некоторых коллег, а Самиру – от расизма. Кстати, чаще всего это были одни и те же люди[30].
Они нечасто проявляли свою привязанность друг к другу, но она постоянно была с ними: искренняя, очевидная. Венсан и Мартен были теми людьми, которым Самира, не колеблясь, могла бы доверить свою жизнь. А теперь остались только они с Мартеном. Черт возьми, Венсан, почему же так случилось, что ты совсем один поехал на эту вечеринку?
Она уже собралась продолжить чтение, но эмоции захлестнули ее, и какое-то время Самира ничего не видела от слез. Ей на ум снова пришел разговор с Жюдит. После того как Делакруа ее избил, она выбежала из домашнего просмотрового зала, села в машину и поехала вниз с холма, пока не остановилась у края дороги. Она не помнила, сколько времени просидела в полной прострации в машине, неспособная ни на что реагировать. А потом поехала в больницу…
У Самиры было совершенно четкое впечатление, что девушка чего-то не договаривает, что она опускает некоторые детали. Почему? Чтобы защитить память о матери? Самира была убеждена, что в этом пазле не хватает фрагмента. К тому же она поговорила с врачами о характере ран, нанесенных Жюдит…
И вдруг ей в голову пришла одна идея. Самира открыла судебный справочник. Делакруа там не значился. И Клары Янсен не было. Чэн набрала «Жюдит Талландье». Ничего. Она чуть не отказалась от этой затеи, но решила набрать наудачу «Жюдит Янсен» и быстро получила ответ.
Жюдит Янсен, студентка, значилась в справочнике как предполагаемая жертва нападения одного из студентов в прошлом году.
Самира склонилась над экраном.
Нападавший был задержан, но отпущен за отсутствием доказательств. Что же до Жюдит, то ее осмотрел психиатр. Его заключения в деле не было. Самира изучила все доступные данные, и у нее возникло большое сомнение. Что-то от нее ускользало. Где-то концы не вязались с концами. Это как когда пробуешь собрать какую-нибудь мебель, а у тебя не совпадают детали. Либо мебель с дефектом, либо ты плохо изучил руководство по монтажу…
Самиру заинтересовал предполагаемый нападавший, Ронан Лефевр. Как и Жюдит, он был студентом факультета кинематографии Университета Жана Жореса. В справочнике имелось и фото. Лицо какое-то незаметное, из тех, которые сразу забываются, едва теряешь их из виду: круглое, глаза посажены слишком близко, редкая светлая бородка еле прикрывает челюсть, взгляд застенчивый, но со скрытой хитринкой.
У Самиры заработала интуиция, и она задумалась. Сейчас конец июня, факультет закрыт… Ей надо поискать другой адрес. Чэн пристально вгляделась в экран и увидела, как при съемке наложением, лицо Венсана.
Что же могло их объединять?
На следующий день она уже не выпустит из виду этого студента-кинематографиста. Самира была готова побиться об заклад, что он обожал фильмы ужасов.
«Что ж, будем разбираться вдвоем, один на один, Ронан Лефевр», – подумала она.
60
Самира увидела, как Ронан Лефевр выходит из дома и идет к станции метро на линии Миним – Клод-Нугаро, явно не замечая, что за ним следят. Около 9 утра он вошел на станцию «Миним». И в метро, и на улицах было полно людей, спешащих на работу.
Ронан Лефевр вышел из поезда через четыре остановки и направился к эскалатору, выводящему на станцию «Жан Жорес». Пересек Страсбургский бульвар и по аллее Франклина Рузвельта двинулся по направлению к площади Уилсона, с каруселью с деревянными лошадками и с фонтаном. Обогнув площадь, двинулся прямо по улице Лафайета, вдоль садиков, вдоль здания мэрии и широкой площади Капитолия до узкой улочки Ромигьер, обрамленной витринами и балконами с коваными перилами.
Самира увидела, как он остановился на плитках тротуара возле низкой железной решетки между парикмахерской и табачным ларьком и вставил ключ в замочную скважину. За дверью находился книжный магазин под названием «После полуночи». Вывеска гласила: «BD[31], комиксы, манга, научная фантастика, фэнтези, ужасы». Как только студент поднял закрывающую дверь шторку и исчез внутри магазина, Самира подошла к витрине. Три четверти пространства на ней занимали манги, но были и независимые комиксы, научно-фантастические романы, переиздание с предисловием и послесловием мифического «Гипериона» Дэна Симмонса и еще один его роман, «Утеха падали», тоже с предисловием, в объемистом карманном издании.
Ей этот магазинчик понравился. Надо будет заглянуть сюда при других обстоятельствах. Самира вошла. За прилавком с кассой сидел, склонившись над телефоном, Лефевр.
– Так рано – и уже клиент, – сказал он, улыбаясь. – Да вы ранняя пташка!
Не такой уж он и застенчивый, в конце концов…
– Особенно когда я вхожу в магазин под названием «После полуночи», – сказала она.
– Ха-ха! Название обманчиво, особенно если учесть, что он никогда не открывается после полуночи. Вы ищете что-то конкретное?
Теперь она могла его как следует разглядеть. Невысокого роста, коренастый, в застиранной тенниске, на которой начала стираться похожая на насекомое этикетка «Алиан».
– У вас есть что-нибудь о Морбюсе Делакруа?
Он улыбнулся, но улыбка не добралась до глаз, внимательно изучавших Самиру.
– Я думаю, у меня есть одна из лучших книг о нем, – ответил он, помолчав. – Вы интересуетесь Делакруа?
– Он гениален, черт побери, – решительно заявила она.
В направленном на нее вопросительном взгляде Лефевра появилось что-то обволакивающее. Может быть, дело было в странной внешности Самиры… В это утро она нарочно усилила свой готический макияж, который подчеркивал ее пристрастие к кожаным вещам с заклепками, пряжками и ремнями.
– Я тоже так думаю, – сказал Лефевр, выходя из-за прилавка. – Пойдемте.
Он побродил между стеллажей, разыскивая книгу, а потом, улыбаясь, протянул Самире увесистый том в жестком переплете: «Морбюс Делакруа, видимый и невидимый». Она взяла книгу и спросила:
– А об «Орфее» здесь что-нибудь говорится?
Нахмурившись, он снова пристально посмотрел на нее. Лицо его улыбалось, но какой-то заученной улыбкой, без живого чувства. «Сейчас он похож на пустой киноэкран», – сказала себе Самира.
– «Орфей, или Спираль Зла»? «Про́клятый» фильм? Дорого бы я дал, чтобы его увидеть…
– И я тоже.
– А какие фильмы Делакруа вы видели? – тихо спросил он.
Самира поймала его взгляд: теперь в нем сквозило любопытство.
– Все, – ответила она. – «Церемонию», «Извращения», «Эржебет», «Монстра», «Кровавые игры». А вы?
– Да все то же самое. Мне запомнилась одна сцена в «Извращениях», когда мальчик, которого подзуживают похитители, бьет своих родителей, привязанных к стульям, молотком по головам. Там такой ракурс съемки сверху, когда видишь каждое движение, и видно, как головы раскалываются словно орехи. Ужас!
Самира согласилась с ним. «К чему вся эта жестокость?» – вдруг подумала она. Почти во всех фильмах и сериалах было полно запредельно жестоких сцен. Пересматривая время от времени старые ленты, Самира понимала, что все это было отснято еще задолго до ее рождения. И те, кто утверждал, что эти фильмы не имеют никакого влияния на общество, ошибались, она была абсолютно убеждена в этом. Либо они извлекали выгоду из этих проявлений жестокости, либо пытались приписать жестокость другим причинам: неравенству, нищете, насильственным действиям государства. Ладно, предположим, что все эти жестокие сцены никого не сделают психопатом. Но кто может быть уверен, что жестокость оставит нас равнодушными? Это из-за нее погиб Венсан? Или причина была другая?