— Хорошо, что мы своевременно вмешались, — заметил Камлюк. — А вот относительно Поддубного… Как о и в боях? Что у него произошло возле Нивы?
— Немного погорячился. Увлекся боем на своем правом фланге. Целый батальон противника разбил, но в то же время недосмотрел в другом месте. Левый фланг его был слабее — вот гитлеровцы и использовали это, прорвались… — Струшня свернул цигарку и закурил. — Поддубный — талантливый и отважный командир. Решительный, но, к сожалению, несдержанный. Ему бы только рейдовать с отрядом, а вот в таких боях, как теперь, он бросается в крайности… Знаешь, что он сделал сегодня ночью? Приехал я к нему в отряд поздно вечером, спрашиваю: «Где командир, дорогие приятели?» Отвечают: «Пошел в тыл противника». И действительно так. Взял два конных взвода и поехал. Всю ночь колобродил в тылу врага. Под утро возвращается и говорит: «Тут я со всем отрядом столько бы не сделал… А так вот дал им жару. С ходу нападал на их столики…» Видишь, какой ловкач.
— Инициативы и бесстрашия у него хоть отбавляй… Выдержки бы побольше.
В комнату вошел Мартынов. Поздоровавшись со Струшней, он положил на стол радиограмму.
— От Поддубного. Только что прислал в штаб. Фашисты оттеснили его почти до Подкалиновки — сил у него маловато, — Мартынов подождал, пока Камлюк закончит читать радиограмму, и продолжал: — Из областного центра передали: помощь пока выслать не могут. В соседних районах бои идут более жестокие, чем у нас. Туда бросили все силы.
Камлюк молчал, словно не слышал, только зеленоватый блеск прищуренных глаз выдавал его внутреннее волнение.
— Передай Поддубному, — наконец сказал он, взглянув на Мартынова, — дальше отступать некуда… Направь в помощь ему комсомольский отряд.
— А кто его поведет?
— Корчик. Скажи ему, чтоб он действовал как наш уполномоченный, пусть поможет Поддубному в руководстве боями.
— Ладно, скажу. Помощь Корчика там будет очень кстати, — Мартынов помолчал и вдруг, спохватившись, спросил: — А при штабе какие силы мы оставим?
— Какие? — вмешался в разговор Струшня. — Можно взять одно — два отделения из комсомольского отряда.
— Правильно! — поддержал Камлюк. — Так и поступи, Павел Казимирович.
— Одного — двух отделений будет маловато, — покачал головой Мартынов. — Нельзя оставлять город с такой охраной.
— Не беспокойся, здесь будет достаточно защитников, — возразил Камлюк. — Ты не забывай о роте, которую мы заканчиваем формировать из жителей города.
Все на миг замолчали, задумались. Неожиданно тишину разорвал гул самолета. Где-то в центре Калиновки раздались взрывы.
— Начинается, — проворчал Струшня и взглянул на часы. — Девять. Сегодня раньше обычного.
— Видимо, торопятся покончить с нами, — проговорил Камлюк и, услышав, что гул самолета постепенно стал отдаляться, добавил. — Что-то сразу он пошел обратно.
— Не печалься, сейчас прилетит второй, — ответил Струшня и вместе с Мартыновым вышел из комнаты.
Вскоре на пороге появился Гусаревич.
— Как там, Давид Моисеевич, твои наборные кассы?.. Не рассыпались еще от бомбежки?
— Держатся, Кузьма Михайлович. Носимся с ними с места на место, бережем… Новый номер выпускаю.
— Видел вчерашний… Карикатура на немца — оригинальная! Кто клише делал?
— Сам на резине вырезал.
— Отлично! Ты и до войны, кажется, практиковался?
— Приходилось иногда.
— Во вчерашнем номере мало материалов из отрядов.
— Верно. Но мы это поправим в сегодняшнем номере.
— Надо, надо. Не тебе рассказывать, какая сейчас нужна газета. Колокол!.. И сделать такую газету ты можешь, — Камлюк немного помолчал. — Обязательно дай заметки о вчерашнем бое отряда Перепечкина. Какие там ребята!
— Уже сделано. В наборе очерк.
— Отлично. Дальше, Давид Моисеевич, еще одно дело. Ты читал вот эту брехню? — показал он на фашистские листовки.
— Читал. Этой дрянью они забросали почти весь район. В некоторых деревнях, как мне стало известно, многие люди сильно забеспокоились, поддаются панике.
— Я знаю. Паника в настоящий момент — это самое страшное для нас.
По поводу этих листовок мы напечатаем статью. Вот думаю, как написать. Надо дать отпор брехунам.
— Дело не в отпоре, милый мой. Начинать с врагом словесную дуэль — это меньше всего должно нас сейчас занимать. Главное — своих людей успокоить, разъяснить им обстановку, дать практические советы, — Камлюк задумчиво посмотрел на исписанные страницы, лежащие перед ним на столе, и продолжил: — Вот это и побудило меня взяться за перо и обратиться со словом к народу. Возьми, Давид Моисеевич, дай ход.
Гусаревич благодарно посмотрел на Камлюка и взял статью.
— Хорошо, Кузьма Михайлович, очень хорошо. Постараюсь, чтобы газета как можно быстрее попала к читателям.
Он попрощался и вышел. В комнату снова долетел гул самолетов. Вдруг где-то невдалеке от штаба послышались страшной силы взрывы. Пол под ногами задрожал, дом тряхнуло. Камлюк схватил со стола полевую сумку и заторопился к выходу. Выбежав во двор, он бросился к бомбоубежищу.
— Быстрей! — крикнул из укрытия Струшня и за руку потянул Камлюка к себе.
Поблизости что-то треснуло. Тугая волна воздуха пронеслась над головами. Потом послышались еще два удара, но уже немного дальше.
— Окаянные! — выругался Струшня, вылезая из щели.
Камлюк злым взглядом проводил самолеты, удалявшиеся на юг.
— На отряд Поддубного взяли курс, что ли?
— Похоже на это. А может, заметили комсомольский отряд, он ведь сейчас, пожалуй, около аэродрома.
Где-то возле Подкалиновки снова началась бомбежка.
— Так и есть: на Поддубного или на Корчика.
Еще не смолкли бомбардировщики, а уже со стороны Заречья послышался новый гул моторов. Сначала из-за леса показались три самолета, потом еще три. Над городом они пролетели высоко, но как только подошли к Подкалиновке, закружились на месте и стали снижаться. Неожиданно все стоявшие у штаба увидели, как из самолетов стали выбрасываться парашютисты.
— Десант! — воскликнул Струшня и растерянно оглянулся по сторонам.
Камлюк побежал в комнату к радистам. Вскоре он вернулся и, взглянув на Гудкевича, возившегося у мотоцикла, крикнул:
— Заводи, Сенька!
10
На юг от Калиновки — ровное широкое поле. Оно начинается сразу от окраины города и тянется вдоль дороги до самой Подкалиновки. Перед войной эта территория была приспособлена под посадочную площадку, и на ней ежедневно приземлялись почтовые и пассажирские самолеты. За годы войны она запустела, поросла кустиками. Летом здесь вырастала высокая, по пояс человеку, трава-мятлица, а осенью, никем не убранная, сохла, прибивалась дождями к земле.
Это место гитлеровцы избрали для высадки десанта.
Взводы комсомольского отряда один за другим покидали город. Минуя аэродром, они по большаку, под укрытием придорожных деревьев, шагали к Подкалиновке, на участок обороны Поддубного.
Корчик немного задержался в штабе соединения и потому выбрался в дорогу с последним взводом. Шли быстро. Корчик смотрел вдоль большака в надежде увидеть партизан, вышедших первыми. Но их не было, они, вероятно, уже добрались до места.
Взвод был возле аэродрома, когда неожиданно в небе послышался гул: над дорогой на большой скорости шел самолет. Партизаны заторопились под деревья, бросились на землю. Неподвижно, с чувством горечи и гнева лежали они на мокрой земле. Самолет стал кружиться над большаком, над аэродромом.
— Разведчик… — крикнул кто-то из партизан.
Самолет покружился несколько минут и полетел в сторону Калиновки.
— Стройся! — скомандовал Корчик, выходя из укрытия.
Взвод прошел еще немного и снова был вынужден остановиться — от города летела теперь целая группа самолетов.
— Ложись!
Глядя, как самолеты идут на снижение, Корчик думал, что сейчас начнется такая бомбежка, от которой не останется не только взвода, но и придорожных елок. И вдруг, вопреки всяким предположениям, из самолета стали выбрасываться парашютисты. Невольно подумалось, что прежний самолет действительно прилетал на разведку, но разведал невнимательно и не заметил на большаке партизан.
Самолеты один за другим высаживали десантников. За Подкалиновкой опять загрохотали орудия, затрещали пулеметы — враг хотел нанести удар поддубновцам одновременно в лоб и в спину. «Удастся ли моему взводу разгромить этот десант? — встревожился Корчик. — Может, надо вызвать подмогу?» Он перекинулся несколькими словами с командиром взвода и потом, поднявшись с земли, крикнул:
— Командиры отделений, сюда!
К нему подошли четыре человека. Окидывая их возбужденным взглядом, Корчик торопливо ставил боевую задачу каждому. Разговор продолжался одну — две минуты, однако партизанам он показался долгим: им не терпелось броситься в бой. Но Корчик, отпустив командиров, еще почему-то медлил. Укрываясь за елкой, он ждал, когда закончится высадка десанта. Наконец самолеты повернули обратно, и тогда, не ожидая пока десантники приземлятся, Корчик выскочил на дорогу и громко скомандовал:
— За мной!
Партизаны группами рассыпались по аэродрому. Они стремились побыстрее приблизиться к парашютистам, чтоб можно было достать их огнем из автоматов.
Над аэродромом нарастала стрельба. Трещали автоматы, били ручные пулеметы. Было видно, как несколько парашютов, иссеченные ливнем разрывных пуль, стремительно понеслись к земле.
Недалеко от Корчика почти одновременно приземлилось шесть десантников. Они освободились от парашютов и открыли огонь. Над головой завизжали пули. Корчик упал и быстро отполз в сторону. Сзади тяжело застонал связной. «Погибнет много людей», — с отчаянием подумал Корчик и, глядя перед собой, одну за другой дал несколько коротких очередей из автомата.
Он бил по десантнику, прятавшемуся за большим камнем. Своим огнем этот десантник сковывал движение взвода. Когда партизаны поднимались с земли и делали перебежки, он приподнимал голову из-за камня и стрелял. Когда же они вели по нему огонь, он прятался и молчал.