— А разве из других отрядов нельзя взять людей? Почему всегда из моей бригады?!
Мартынов попробовал объяснить ему, но Злобич горячо возражал, просил, спорил, а напоследок, видя, что все его усилия напрасны, стал даже упрекать. Мартынов не прерывал его, молча слушал и только слегка улыбался. Остановился Злобич сам, услышав, что в палатке кто-то засмеялся. От неожиданности Злобич сначала не разобрал, кто смеется, но затем, когда смех повторился, он узнал голос Романа Корчика.
— Вот кто тут по соседству с нами находится! — воскликнул Злобич и, отойдя от Мартынова, заглянул в палатку. — Эге, да он тут не один.
Корчик сидел на постели, сооруженной из сена прямо на земле. В ногах у него, на сером одеяле, лежал букет красных цветов. Рядом с Корчиком, пристроившись на низеньком ящичке, сидела Янина, радистка из отряда Поддубного. Увидев Злобича, она застенчиво опустила глаза и покраснела. Злобичу все стало ясно. Как-то однажды Корчик признался ему, что любит Янину, и жаловался, что она держится неприступно, все переводит на шутку. «Это она тебя проверяет, — сказал тогда Злобич. — Ты люби ее еще крепче и увидишь, как она тогда к тебе привяжется». И вот теперь, увидев в палатке Янину, Злобич подумал, что Корчик, должно быть, старательно, на совесть выполнил его совет. Только сильная любовь могла победить стыдливость девушки и привести ее сюда на свидание. Приход Янины был для Корчика праздником.
— Вот так встреча! — одобрительно посмотрев на девушку, сказал Злобич. — Это лучшее лекарство для Романа.
Голубые глаза Корчика сияли, на бледном лице светилась радостная улыбка. Янина тоже улыбнулась, но только на одно мгновение. Затем, словно спохватившись, она вдруг стала хмурой и сурово отвела серые глаза. И все-таки ей не удалось скрыть свое волнение: выдавала краска на щеках, беспокойные движения рук. Злобич не хотел увеличивать смущения девушки и обратился к Корчику:
— Почему ты, Роман, здесь, а не в госпитале?
— Заскучал я там. Упросил Ковбеца, чтоб он отпустил меня сюда. Тут ведь я в центре событий. Сотни людей обращаются в штаб к Павлу Казимировичу, и я все вижу, все слышу. Да и сам имею возможность принимать здесь своих комсомольцев, заниматься райкомовскими делами.
— Смотри, экономно расходуй свое горючее. Сначала подремонтируйся как следует, а тогда уж становись в борозду.
— Не бойся, ремонт у меня несложный. Завтра-послезавтра думаю встать.
— Что-то больно скоро.
— Так это я еще на костылях. На своих на двоих можно будет, если верить Ковбецу, только дней через десять.
Корчик разговаривал и то и дело озабоченно поглядывал на Янину. «Не буду им мешать, пускай милуются наедине», — решил Злобич и, перекинувшись с Корчиком еще несколькими словами, ушел.
Вернувшись к Мартынову, он не стал возобновлять прерванного разговора, да и вообще решил не мешкать. Ему хотелось повидаться со Струшней, и потому надо было спешить.
Струшня был у себя в палатке и, видимо, в хорошем настроении, так как что-то напевал. Подойдя ближе, Злобич услышал его низкий протяжный голос:
Была ты, дороженька, неприглядною,
Стала ты, дороженька, ненаглядною.
Злобича он встретил приветливо, обрадовался. Оставив свое занятие — он рассматривал огромную толстую книгу с какими-то чертежами, — потом выкатил из-под столика, за которым сидел сам, березовый круглячок и усадил на него гостя.
— Какие у нас есть замечательные люди, Борис Петрович! — заговорил Струшня. — Только что был у меня здесь, в этой палатке, брат архитектора и скульптора Вяршука, и я, как видишь, взволнован после этой встречи.
— А-а, потому-то вас и на песню потянуло?
— Не только потому, много для этого причин. Понимаешь, подобрались хорошие вести одна к одной, и позабыл я на часок все наши беды и неприятности.
Большой, угловатый, одетый в темно-синюю гимнастерку, над левым карманом которой поблескивал значок депутата Верховного Совета БССР, Струшня сгорбившись сидел у столика и спокойным взглядом своих серовато-карих глаз рассматривал Злобича. По его смуглому лицу с пышными черными усами блуждала мягкая улыбка.
— Вот погляди, какие попали ко мне необыкновенные документы, — Струшня показал на огромные книги, высокой стопкой лежавшие у него на столике; они все были такие же, как и та, что он листал. — Это проекты ряда зданий Калиновки, Гроховки и некоторых других районных центров Белоруссии, есть здесь проекты даже отдельных зданий Минска. Интересные материалы, правда?
— Еще бы, это настоящее сокровище.
— Совершенно верно. Слушай дальше. Вяршук — старый одинокий человек, уроженец Гроховского района, я с ним прежде не раз встречался по делам. Он жил в Минске и вел большую проектную работу. Как тебе известно, перед войной мы здорово было занялись Калиновкой. Многое в ней строили, но главное в то время еще планировалось. К проектной работе были привлечены квалифицированные специалисты, возглавлял бригаду Вяршук. Составление проектов подходило к концу, когда началась война. Вяршук не успел эвакуироваться из Минска. Спасая чертежи, он перетащил их из конторы и спрятал в укромном месте. Пришли в город гитлеровцы. Старик жил впроголодь, но продолжал свой творческий труд. Один он закончил многие из этих проектов.
— Очень интересно! — воскликнул Злобич, захваченный рассказом. — А как же все эти проекты попали из Минска сюда?
— Любопытным образом. В той же организации, что и Вяршук, работал до войны инженером-геодезистом некий Янковский. С приходом гитлеровцев он, как говорится, обнаружил свое истинное лицо. Оказалось, что это отчаянный националист. Дорвавшись до власти, Янковский развернул кипучую деятельность: вместе с другими стал насаждать в Белоруссии новый порядок. По его инициативе националисты надумали установить в Минске монумент Гитлеру — в знак, мол, благодарности. Сказали об этом гаулейтеру Кубе — тот ухватился за эту мысль, приказал найти специалиста для создания проекта. Янковский подсказал кандидатуру Вяршука. Что делать старику? Угроза! Собрал он тогда свои вещи, разыскал попутную машину на Гроховку и потихоньку выехал из Минска. С собой он захватил и все вот эти документы. Что было не закончено, он заканчивал, живя у своего брата недалеко от Гроховки. В доме брата был им завершен и этот вот проект, — показал Струшня на чертеж, который он сейчас разглядывал. — Это проект Дворца культуры для Калиновки. Вяршук даже дал ему и название, видишь надпись на фронтоне: «Победа». Замечательно, правда?
Злобич посмотрел на развернутый чертеж. Он слабо разбирался в архитектуре, но то, что увидел, ему понравилось. Квадратное трехэтажное здание привлекало своей стройностью и красотой.
— Создавать в неволе такие проекты может только человек со светлой душой, — задумчиво проговорил Злобич. — Где же он теперь? Надо забрать его к нам в партизанскую зону.
— Так и было намечено. Он наладил с нами связь, договорились, когда за ним приехать. И вдруг за день до ухода в лес Вяршука схватили и расстреляли.
— Неужели? — поразился Злобич. — Они что, узнали о наших с ним связях?
— Нет. Разыскали его по сигналу из Минска. Арестованному Вяршуку предложили покаяться и выполнить заказ. Но он не сдался… За день до расстрела ему удалось снестись с братом. Он попросил, чтобы все его проекты были переданы нам. В своей записке на мое имя он просит меня, как члена правительства БССР, позаботиться о дальнейшей судьбе его материалов.
— Надо приложить все усилия, чтобы мечты его осуществились, — сказал Злобич. — Поймать бы его палачей!
— С одним из них, причем с самым главным, уже расправились.
— С кем это?
— С Кубе. Партизаны утихомирили его.
— Откуда вы это знаете?
— Из — минских газет, разведчики недавно из Гроховки привезли. Вот погляди, как тут черно. — Струшня нагнулся и достал из-под стола несколько газет; сразу бросилось в глаза множество траурных рамок. — Видишь, какие здесь узоры? Партизаны уничтожили гада прямо у него на квартире. Они подложили ему в постель, между пружин кровати, мину, и она отлично сработала, когда он лег отдохнуть.
— Мастера! — отозвался Злобич и, поглядывая на газеты, спросил: — И как же паны Янковские реагируют в своих некрологах на это событие?
— Отчаянно вопят. Поносят партизан, бьют себя в грудь, клянутся в преданности.
— Ишь, как выслуживаются!
— Они перед многими выслуживались. Их эмигрантские «правительства» кочевали по всей Западной Европе, обивали пороги у президентов и министров разных государств.
— На этот раз их путям-дорогам конец. Куда же они денутся, когда мы разобьем их нынешнего опекуна?
— Трудно сказать. Меня, Борис Петрович, беспокоят не они, а наши союзники. Американские и английские миллионеры, как показывает обстановка, хитрят, не открывают на западе фронта.
Они умолкли и задумались. В тишине явственно слышался гул фронтовой канонады. Струшня немигающим взглядом уставился в одну точку и поглаживал футляр фотоаппарата, который рядом с биноклем висел у него на груди. Злобич сидел совсем неподвижно, глядя перед собой и задумчиво хмуря брови. Орудийные раскаты пробудили в нем целый рой волнующих мыслей. Когда Советская Армия будет на Калиновщине? Как лучше помочь ей партизанскими боями? Как пройдет сегодня ночью «концерт на рельсах»? Окажется ли в Гроховке Надя? Где же все-таки Сергей?
— Пилип Гордеевич, не возвращаются наши разведчики и вести никакой не подают, — нарушил молчание Злобич. — Сколько волнений!
— Много, очень много. Чего только не испытаешь на своем веку, — Струшня понимающе посмотрел на Злобича и сочувственно продолжал: — Тяжело на сердце бывает, когда стрясется с близким тебе человеком беда. Я лет на тридцать старше тебя и больше пережил всякой всячины… Сегодняшнее утро, например, началось у меня с приятных новостей: проснулся я, а мне адъютант подает два письма — от сына и от дочки, письма хорошие, веселые, а потом пошли бесконечные и самые разнообразные тревоги и заботы. — Струшня покачал головой и дружески коснулся рукой плеча Злобича. — Но в борьбе с трудностями, дружище, и познается человек.