— А кто был в разведке?
— Платон Смирнов и Пауль Вирт.
— Что ж ты не расспросил их?
— Не успел, их сразу позвали в штаб. Да, еще новость: из Калиновки они привели пленного.
Злобич повернул коня и поскакал к ротам, отыскал Столяренко, наскоро рассказал ему о привезенных Закруткиным новостях и, взяв с собой несколько конников из взвода управления, галопом помчался по дороге на Бугры.
7
Камлюк вышел из здания Центрального Комитета, прошел немного по улице и, увидев небольшой молодой сквер, свернул в него. Хотелось остаться одному, отдохнуть немного, поразмыслить. Он выбрал недалеко свободную скамью и сел.
Вот, наконец, он и освободился от дел, может собираться в обратный путь. Откинувшись на спинку скамьи и вытянув ноги, он некоторое время сидел неподвижно.
Как много впечатлений сегодня досталось на его долю. Весь день казался ему необыкновенным, каким-то сказочным. С самого утра, как только он ступил на московскую землю, события подхватили его и стремительно понесли вперед.
Волнующая встреча на аэродроме. Из Белоруссии прилетел не один он, были и еще секретари райкомов. Встречало их много народу: представители ЦК и партизанского штаба, летчики; здесь были и его хорошие знакомые и друзья. Они по-братски пожимали ему руку, обнимали, говорили теплые слова. Гарнак даже преподнес ему огромный букет цветов и расчувствовался до слез.
Потом гостиница «Москва», комфортабельная и уютная. Камлюк бывал в ней и раньше, до войны, но сейчас все здесь казалось ему каким-то особенным, удивляло и поражало его. Два с лишним года суровой жизни в тылу врага давали о себе знать. На что бы он ни посмотрел в гостинице, все было непривычным и невольно вызывало параллели с картинами партизанского быта. Видел ковровые дорожки — вспоминались настланные у порога еловые ветки, мылся в ванне — воскресло в памяти большущее корыто в лесной бане-землянке, сидел в ресторане под фикусом — представился обитый из досок стол под огромным дубом, дотронулся до белоснежной постели — припомнилась куча сырого мха на мерзлой земле… Все здесь удивляло и волновало. Друзья простились с ним, посоветовали ему отдохнуть перед началом совещания и ушли. Но разве можно уснуть, когда мозг и сердце предельно возбуждены?! Около двух часов он проворочался в постели, пытаясь хоть немного вздремнуть, и все напрасно. До начала совещания оставалось мало времени, он обрадовался этому, решительно встал и начал собираться.
Совещание было многолюдное. На нем, кроме прилетевших из тыла секретарей райкомов, присутствовали руководители ЦК и правительства Белоруссии, министры, ответственные работники партизанского штаба, несколько армейских генералов, ряд крупных специалистов республики. Вступительное слово Пантелеенко было кратким. Это сначала немного удивило Камлюка, так как он ожидал, что Пантелеенко, в руках которого сосредоточено руководство и ЦК и штабом партизанского движения, сразу нарисует широкую картину партизанской борьбы, обо всем скажет подробно. Но Камлюк увидел, что ошибался. Пантелеенко, должно быть, намеренно не стал распространяться в начале совещания, ему хотелось сперва послушать выступления с мест.
Выступающих было много, и поднимали они вопросы самые разнообразные. Партизаны, прилетевшие из-за линии фронта, и он, Камлюк, говорили о положении в своих районах — как ведутся бои, каково моральное состояние населения в деревнях, что уничтожено и разрушено войной, как идет подготовка к встрече Советской Армии, к работам по восстановлению хозяйства. Лаконичными, точно рапорты, были выступления министров, заведующих отделами ЦК. Они говорили о том, что приготовлено для отправки в Белоруссию, для оказания помощи населению, какие силы будут направлены в освобожденные районы вслед за продвижением фронта. Тракторы и автомашины, электротурбины и станки, хлеб и соль, одежда и обувь, медикаменты и книги… И люди: инженеры и агрономы, врачи и артисты, ученые и партийно-советские работники. Пантелеенко был задумчив, серьезен. Коренастый, в форме генерал-лейтенанта, он молчаливо похаживал за своим столом, заложив руки за спину, сосредоточенно слушал и только изредка спрашивал о чем-нибудь говорившего. После всех выступил он сам. На этот раз он говорил часа полтора. Простые, казалось, обыденные задачи партизанской борьбы Пантелеенко так изложил и так глубоко аргументировал, что они встали перед участниками совещания во всей своей государственной важности. А как горячо он говорил о предстоящих задачах восстановления народного хозяйства, заботе о людях освобожденных районов, о помощи фронту, о будущем Белоруссии и всей Советской страны! Это был разговор теоретика и практика — умный, конкретный, деловой. Слушая, Камлюк чувствовал, как он по-новому начинает понимать многое из того, что уже сделано партизанами Калиновщины, и то, что еще предстоит им совершить. Полный ярких впечатлений, он вышел из здания ЦК.
На дорожках сквера и особенно возле центральной клумбы было людно: одни сидели на скамьях и отдыхали, другие торопились куда-то. Много здесь было женщин с детьми. Слева от Камлюка шумела ватага ребятишек — шла игра в войну: слышалось тарахтенье игрушечных автоматов, слова команды, крики «ура».
— Вот сорванцы, прости господи, — вдруг услышал Камлюк голос старушки, которая только что подошла и села рядом.
Около нее вертелся мальчик лет шести. Старушка привела внука побегать. Проводив его взглядом, она начала что-то вязать. Работала она не спеша, время от времени отрывалась от своего занятия и посматривала по сторонам. Заметив солдата, который проходил мимо с вещевым мешком в руках, она отложила вязанье.
— Значит, отправляетесь в часть? — поднявшись с места, спросила она.
— Да, бабушка, подремонтировался и снова за дело.
— Ну что ж, с богом, дорогой соседушка. Держитесь там крепче, только пулям не попадайтесь, нечего по госпиталям валяться.
— Постараюсь, — ответил солдат и улыбнулся.
— А почему бы вам вечером не уехать? И жена вернулась бы с работы, и дочь из детского сада…
— Нельзя, срок истекает. К ним я сейчас зайду по пути, они меня проводят.
Солдат попрощался и ушел. Старушка что-то прошептала ему вслед и опять принялась за свое вязанье.
— Может, письмецо есть от сыночка, Иваныч? — спросила она почтальона, который торопливо пересекал сквер.
— Нет, Василиса Петровна. Какая вы нетерпеливая — только неделя прошла, как я принес вам письмо, а вы уже опять требуете.
— Сердце требует, Иваныч. Дни и ночи думаю о нем. Вот хочу сыну подарочек послать, — она показала на неоконченный носок. — Пригодится ему, как настанут холода. Я о нем так тревожусь, так тревожусь! Сами знаете, какие бои сейчас идут!
— Не волнуйтесь, Василиса Петровна. Все будет хорошо…
— Вы всегда так говорите, а сами все-таки приносите людям извещения…
— Что же я могу поделать? Вот и сейчас опечалил одну семью в соседнем доме. — Старик покачал головой и, нахмурившись, отошел от нее.
Камлюк увидел, как к Василисе Петровне бежали ее внук и девочка лет четырех. Ребята о чем-то спорили.
— Бабушка, бабушка, она говорит мне, что в подвале вот того дома остались игрушки! — еще издали закричал мальчик, показывая на развалины. — Это же неправда?
— В каком доме, какие игрушки? — переспросила старуха, отрываясь от вязанья.
— Ну, в этом, который разбомбили.
— Ах, вот вы о чем… Нет, мои касатики, никаких игрушек там не осталось. Все в магазине сгорело, когда бомба разрушила дом. И подвала нет.
— Я то же сказал ей, а она говорит: «Давай рыть землю, до игрушек дороемся».
Мальчик еще что-то хотел сказать, но, посмотрев в сторону улицы, вдруг сорвался с места и с криком: «Дедушка, дедушка!» — побежал навстречу высокому сутуловатому старику в ватнике и сапогах. Под мышкой старик нес какой-то сверток в газете. Встретив внука, он прижал его к себе и, развернув газету, дал ему кусочек хлеба. Мальчик улыбнулся и, шагая рядом с дедушкой, с аппетитом принялся есть.
— И сегодня задержался? — спросила Василиса Петровна. — Почти две смены проработал.
— Да, срочный заказ для фронта заканчивали.
— Ну что ж, надо — так надо.
Мальчик доел хлеб и опять полез к дедушкиному свертку. Заметив это, старуха сказала:
— Погоди, внучек, сейчас обедать будем.
Старуха собрала свое вязанье, и все трое направились к подъезду дома, а Камлюк опять остался один.
Он посидел еще немного, потом поднялся со скамейки. Его потянуло в центр Москвы, к Кремлю, где красота и величие столицы чувствуются с особенной силой.
Вблизи не было видно остановок автобуса или троллейбуса, и Камлюк подумал, что надо остановить первую попавшуюся машину. Он стоял на панели и посматривал вдоль улицы. Мимо проходили грузовики с ящиками и мешками, промелькнули две — три легковые машины с военными и штатскими людьми. Но вот показалась свободная машина, и Камлюк, шагнув на мостовую, поднял руку — машина остановилась.
— Куда вам? — выглянув в окошко, торопливо спросил водитель.
— На Красную площадь.
— Не могу, не по пути — я еду по вызову.
В табуне грузовых машин показалась еще одна легковая. Камлюк снова поднял руку. Но на этот раз машина даже не остановилась, водитель только помотал головой, показывая на заднее сиденье, где прижалась в уголок женщина с ребенком. Вдруг почти рядом с Камлюком остановилась машина.
— Товарищ Камлюк! — послышался из нее голос.
Камлюк подбежал и чуть не ахнул — перед ним был Пантелеенко.
— Ты что ж, друг, тут руками машешь? Не регулировщиком ли собрался стать?
— Да вот хочу в центр попасть, — ответил Камлюк.
— Знаю, — знаю, понял, — тягучим басом проговорил Пантелеенко. — Садись, подвезем. Куда тебе надо?
— К Кремлю, — усевшись на заднее сиденье, улыбаясь, ответил Камлюк.
Некоторое время ехали молча, потом Пантелеенко заговорил. Он расспрашивал Камлюка о его семье, о Струшне, которого хорошо знал, передал ему привет.
Беседуя, Камлюк не заметил, как они остановились недалеко от Кремля. Он вылез из машины и огляделся: рядом тянулся Александровский сад, виднелось здание манежа, площадь — знакомые места!