Признав, что он прав, я схватила ничего не понимающую и надутую Трошкину за руку, стащила подружку на этаж вниз, заволокла в ее собственную квартиру, а там притиснула к стеночке и свистящим шепотом проинформировала:
– Три часа назад я у тебя попросила и сразу же взяла не билановскую сумку, а билайновскую «симку». Чувствуешь разницу?
Алка – сообразительная! – перестала брыкаться и побледнела:
– Где ты ее взяла, в конвертике? В ящичке? В тумбочке под телевизором?
Я троекратно кивнула.
– Вот черт! – беспомощно сказала Трошкина.
– В юбке! – добавила я, укоризненно покачав головой. – Знаешь, милая, как это называется? Это вторжение в частную жизнь и нечестная конкурентная борьба!
– Прости меня, Зямочка! – понурилась пристыженная Алка.
– За что? Я-то тут при чем?! – искренне удивился братец, не успевающий следить за интригой.
Трошкина смущенно молчала, и я ответила за нее:
– Ты не понял? Эта деятельница вчера ночью заменила сим-карту в твоем мобильнике на свою собственную!
– А зачем? – продолжал удивляться тугодум.
Трошкина покраснела, как фолликулярное горло пожирателя мороженого.
– Чтобы тебе никакие другие бабы не звонили! – объяснила я. – Чтобы одна только Аллочка могла порадовать тебя звонком в любое время дня и ночи!
– Какие еще другие бабы? – Зяма заволновался, проворно вытянул из кармана телефон, проверил список входящих, убедился в полном отсутствии там посторонних баб и разочарованно пробормотал:
– И правда, никаких!
– Разумеется, у тебя же стоит Алкина билайновская «симка»! – объяснила я.
– А моя где? – озадачился Зяма.
– Логичный вопрос, – признала я. – Твоя, насколько я понимаю, у меня, в моем мобильнике.
– А твоя собственная, Инка, где же? – тоже вполне логично поинтересовалась отнюдь не глупая Трошкина.
– Знаешь, Аллочка, – Зяма приобнял нашу любознательную подружку за хрупкие плечики. – Ты лучше не спрашивай! Это как раз тот случай, когда меньше знаешь – крепче спишь. Судьба Дюхиной «симки», без преувеличения, трагична!
– И сложна, – добавила я. – Сложнее, чем ты, Зяма, полагаешь. Сдается мне, моя сим-карточка вовсе не там, где ты думаешь. Там, где ты думаешь, не моя!
– А чья же там, где я думаю? – встревожился братец.
– Одной такой... идейной союзницы Трошкиной!
– Слушайте, господа хорошие! – возмутилась Алка. – Если вам охота говорить загадками, не упоминайте в контексте шифровок мое имя, я от этого сильно нервничаю!
– Знала бы ты, как нервничаю я! – с подкупающим чистосердечием признался Зяма и укоризненно посмотрел на меня. – Дюха, если ты хотела дать мне понять, что я круглый идиот, можешь быть довольна, у тебя это получилось.
– Я не думаю, что ты круглый идиот, – начала я.
Но тут Алка закрыла уши ладошками и взвизгнула:
– Прекрати! Я думаю, ты думаешь, он думает! Там, не там! Она, не она! Скажите мне прямо и просто, что происходит!
– Да, Дюха! Скажи нам просто! – присоединился к просьбе Зяма.
– Говоря просто и прямо, я думаю...
Зяма крякнул, а Трошкина засопела, набирая воздух для гневного вопля, но я жестом успокоила их и быстро договорила:
– Что наша бабуля присвоила себе сим-карточку из моего телефона и поставила взамен свою.
– У нашей бабули нет мобильника! – возразил братец.
Как ни странно, это так. Минувшей зимой у нашей старейшей авантюристки украли мобильник, а непосредственно перед этим ей едва не проломили череп[2]. Хотя сделали это разные люди, бабуля довольно долго связывала наличие сотового в кармане с реальной перспективой получить по голове и все никак не решалась на покупку нового телефона. Очевидно, за полгода ей удалось эту фобию искоренить.
– Я думаю, – я покосилась на нервную подружку, но она молчала, внимательно слушая. – Она купила себе мобильник сразу после утреннего допроса по поводу трупа в цементе.
Трошкина слабо охнула и покачнулась, галантный Зяма машинально поддержал ее и сказал:
– Сразу после допроса про труп в цементе я сам отвез бабулю домой и сдал на руке папе, а он конвоировал ее в ссылку в Бурково.
– Значит, бабуля купила мобильник, как только сбежала из Буркова!
– А она сбежала? – удивился Зяма.
– Да! – гаркнула я и заторопилась. – И нам с тобой тоже пора бежать! Трошкина, пока! Если что, не поминай нас лихом!
– Куда вы, куда? – заквохтала Алка, цепляясь за Зяму.
– Прощай, дорогуша! – прочувствованно сказал он и запечатлел на дрожащих губах дорогуши нежный поцелуй. – Обещай, что не забудешь меня и будешь носить передачки в тюрьму!
– Зяма, нас еще не посадили! – напомнила я и рывком, как пластырь, отклеила братца от подружки. – Пусть сначала поймают!
Я приложила палец к губам, призывая всех к молчанию, открыла дверь, высунула голову на лестничную площадку и прислушалась. Далеко внизу лязгнул дверцами лифт, и шахта наполнилась грозным гулом и печальными скрипами, которые могли бы вдохновить нашу создательницу ужастиков не хуже полотняной Авдотьи. С секундной задержкой наверху послышался радостный лай. Я всегда удивлялась, каким чудесным образом Барклай узнает, что в лифте поднимается его любимый хозяин, но на сей раз удивление уступило место глубокой признательности. Не зря я кормила-поила кулебякинского бассета, он мне добром отплатил, помог в трудную минуту!
– В лифте едет Кулебякин! Уходим по лестнице! – шепнула я Зяме. – Быстро!
Братец не заставил себя упрашивать, наспех одарил растерянную Трошкину прощальным шлепком по мягкому месту и выскочил следом за мной на площадку, прикрываясь пухлой сумкой с Биланом, как щитом.
«Стой, стрелять буду!» нам никто не кричал, и погони пока не было. Лифт-паралитик все еще полз вверх, Барклай продолжал басовито гавкать. Краем глаза я заметила, что дверь квартиры Солоушкиных приоткрыта, и с разбегу врубилась в нее плечом.
– Дюха, куда?! – страшным шепотом охнул Зяма.
– Сюда! – ответила я и проскакала прямиком в гостиную.
Испуганная Раиса Павловна, одной рукой вцепившись в деревянный поручень кресла, а в другой, дрожащей, держа пляшущую чашку, зависла попой над сиденьем. Тарелочка, стоявшая у нее на коленях, упала, большой кусок кремового торта смачно впечатался в ворсистый палас. Я посмотрела сначала на диван – приснопамятного цветастого покрывала на нем не было, – потом заглянула в испуганные глаза бабы Раи и пролаяла, как Барклай:
– Где бабуля? Только не врать!
– Я не знаю! Она ушла! – затрепетала Раиса Павловна.
Я сунулась в спальню, заглянула в кухню и санузел, убедилась, что бабулина подружка не врет, и побежала прочь, но в прихожей на секундочку притормозила и метнула в открытую дверь гостиной укоризненное:
– Нехорошо тырить чужие «симки»!
Звон разбившейся чашки можно было считать признанием вины. Я поняла, что верно догадалась: мой телефон бабуля потрошила не лично, а руками своей верной подружки. То-то баба Рая нынче днем упорно топталась у нас в прихожей, хотя папуля звал ее в кухню отведать утренних оладьев! Не за кардамоном она приходила, врушка старая!
– Блямц! – торжественно лязгнул лифт, причаливая на верхнем этаже.
– Ноги в руки! – отчаянно шепнула я, и мы слетели вниз по лестнице с рисковой прытью сорвиголов, оспаривающих титул чемпиона улицы по паркуру.
– Куда теперь? – спросил меня Зяма в сотне метров от дома, за линией гаражей.
Придерживая на бедре подпрыгивающего Билана, братишка бежал легко, свободно, даже дыхание не сбил. Я с завистью подумала, что сексуальные марафоны, похоже, прекрасно заменяют классические спортивные тренировки. Эх, а я вот во вред фигуре убегаю от Дениса, теперь совсем форму потеряю...
– Какой у нас план, Дюха? – Зяма помешал мне грустить-печалиться.
– Мы должны выиграть время! – выдохнула я и остановилась, прижав одну руку к сильно бьющемуся сердцу и вытянув вперед другую.
Водитель проезжающей мимо машины понял этот жест совершенно правильно и остановился. Мы забрались в салон, я назвала адрес «МБС» и откинулась на спинку сиденья, тяжело дыша и мысленно подгоняя такси.
– Чтобы выиграть время, нам придется тратить деньги, – объяснила я Зяме, оставив его держать машину на стоянке у нашей рекламной конторы.
Денег у нас с братцем было маловато: моя далеко не астрономическая зарплата – всего-то десять тысяч – и остатки его гонорара от «Жулья». Но коммерческий директор нашей конторы опрометчиво посулил мне премию, и я собиралась заставить его сдержать данное обещание. Время для этого было самое подходящее – без десяти восемь вечера.
Ровно в двадцать ноль-ноль из нашего офиса удаляется последний сотрудник – видеомонтажер Андрюха Сушкин, имеющий богемное обыкновение приходить на работу к одиннадцати утра и за то отбывающий компенсационную каторгу до восьми вечера. За несколько минут до этого в контору заскакивает одно из двух наших материально ответственных лиц – либо сам Бронич, либо комдир Чемоданов. Прибывший начальник проводит священный ритуал изъятия из сейфа накопившейся за день налички. Денежки за такие мелкие услуги населению, как запись-перезапись кассет и дисков, оцифровка кинопленок, простой монтаж семейных торжеств никакими документами не подтверждаются, то есть имеют криминальную с точки зрения налоговой службы природу. В сейфе им залеживаться негоже, так что вечернее изъятие черного нала производится в обязательном порядке. Я рассчитывала, что сегодня этим небогоугодным делом займется Чемоданов, потому как Бронич уже был на работе поутру, а комдир – нет. Обычно начальники командуют нами в две смены.
Я не ошиблась в расчетах – Чемоданов был в конторе, и не один. На фоне распахнутого сейфа, в котором виднелась симпатичная стопка денежных купюр, мелкорослый лысоватый комдир шумно ругался с длинномерным патлатым Сашкой Петровым.
Сашка наш дизайнер, не штатный, а приходящий. Я бы даже сказала – прибегающий. Он прибегает в офис, чтобы получить заказ, делает его дома, а затем вновь прибегает сдавать работу. Послушав скандальный разговор коллег с полминутки, я уяснила, что присутствую как раз при попытке Петрова с лету впарить Чемоданову некондиционный продукт. Комдир, представляющий в этой ситуации интересы клиента, понятному желанию художника по-быстрому срубить копеечку упорно сопротивлялся.