We are accidents waiting to happen»[24], и он сказал, что ему нравится эта песня. Было ясно, что он не закончил свой рассказ, спустя несколько минут, он продолжил:
— Но то, что случилось вчера вечером, было чересчур. Вчера вечером она и вправду перешла все границы приличия. Я не могу больше так жить, Пьетро. Вчера вечером ей это сказал. Франческа, сказал я ей, с тобой что-то не так. Ты говоришь страшные вещи и даже не замечаешь этого. Я больше не могу притворяться, что ничего не случилось. Спокойно, не нервничая, я ей это так и говорю. Сегодня вечером за ужином ты такое выдала Фиоренце, и это при всей-то компании, ведь все это слышали, что ты себе думаешь? А она снова у меня спрашивает: «Ну, и что же, по-твоему, я такого сказала?», и я ей повторил слово в слово, я никогда это не забуду, и она туг же вышла из себя, мгновенно, бу-у-м, как в тот вечер с Тардиоли, при всем при том, что после этого я больше ничего не добавил. Она просто разъярилась, стала все отрицать, но я настаивал, стараясь оставаться спокойным и вежливым, я упорно настаивал на своем. Тогда она мне заявила, что из нас двоих помешанным был я, понимаешь ли, я, она мне так и сказала, что я ненормальный и что она начинает меня бояться, и ушла ночевать к своей сестре. Вот что со мной случилось!
Сейчас уже Пике со своим рассказом начал меня раздражать, я все больше чувствую себя не в своей тарелке. Но хуже всего то, что он рассказывает мне все это, дико вращая глазами, так что мне чудится, что он сумасшедший, а я ведь годы проработал с ним в одном офисе, а вот сейчас он сидит рядом со мной в моей машине: ощущение не из приятных, нужно сказать. И все же, во всем его рассказе было что-то такое правдоподобное, и поневоле я ему поверил. Я представлял себе, что его Франческа пала жертвой какого-то жуткого синдрома, который временами дает о себе знать: на какое-то мгновение, даже не подозревая об этом, она теряет ежедневный самоконтроль, который помогает ей настырно прикрывать банальностями зло, что она вынашивает внутри себя — ей уже до смерти надоел мужик-казуар, с которым она имела несчастье так необдуманно связаться, тем не менее, она еще окончательно не созрела, чтобы признаться себе в этом. Так что, в конце концов, я не стал задумываться, кто же из них двоих свихнулся, из рассказа Пике мне показалось, что оба они были ненормальными, до отчаяния ненормальными, но абсолютно безвредными для всего остального мира, где сходят с ума люди, уверенные, что любят друг друга, однако потом они замечают, что это не так, и никогда так не было, что их любовь была не что иное, как всплеск серотонина в критический момент их жизни, и тогда они начинают друг друга ненавидеть и наносить друг другу смертельные раны до того дня, пока не расстанутся навсегда. Именно поэтому рассказ Пике мне не понравился, и я чувствовал себя неловко. Но кроме всего прочего, мне было интересно, меня снедало какое-то нездоровое любопытство, что же такое сказала Франческа в тот вечер, и мне было непонятно, то ли Пике нарочно об этом не упомянул, то ли просто был настолько потрясен, что даже не заметил, что не сказал мне об этом. И это тоже было мне неприятно. Он снова замолчал, но я чувствовал, что он не закончил. Я же только и смог, что взглянуть на часы на панели машины: 15:50. В худшем случае его визит мог продлиться еще полчаса, потом Клаудия выйдет из школы, и все закончится.
— Сегодня утром я был у Тардиоли, — после затянувшейся паузы сообщил мне Пике. — Это единственный мой свидетель. Он знает, что я не псих какой-нибудь.
— И что ты ему сказал?
— Хотя, в общем-то, все может быть. Голова у меня просто идет кругом: жена меня преследует, сын болен, а еще и это проклятое слияние, оно нас всех просто сведет в могилу… А может быть, Франческа ничего такого и не говорила, а это все я, действительно это я так слышу, потому что у меня шарики начинают заходить на ролики. Если бы в тот вечер не было Тардиоли, послушай, я бы действительно обратился к психиатру. Так было бы проще: доктор, я слышу слова, которые никто не говорит, я болен, вылечите меня, пропишите мне какие-нибудь капельки. Точка. Было бы гораздо проще. Но Тардиоли в тот вечер был с нами, и он все слышал и видел. Перво-наперво сегодня утром я пошел к нему. Я так надеялся, клянусь тебе, что он уже ни о чем не помнит, не помнит ни о каком белье, которое нужно было выбросить в окно, ничего-ничего не помнит. Я надеялся, что он посмотрит на меня, как на придурка…
— А он?
— Его не было дома. Он был в Париже. Угадай зачем? Слияние!
Тут Пике рассмеялся и достал из кармана мобильный, включил его и вызвал такси. Все еще шел дождь, но уже не такой сильный. Он не помнил название улицы и спросил у меня, я ему подсказал, он подождал, пока ему не назвали номер машины, потом снова выключил телефон.
— Ну, ладно, Пьетро, я пошел, — сказал он. — Извини за беспокойство, правда, но мне нужно было кому-то излить душу. Я, наверное, кажусь тебе эгоистом: ты вот здесь со своим крестом, а я тебя обламываю со своими глупостями. Но у меня просто сил больше не было хранить всю эту горечь в душе, тем более после вчерашнего…
— Да ладно тебе извиняться. Правильно сделал, что выплеснул все.
— Знаешь, в офисе ни с кем нельзя поговорить. У меня нет настоящих друзей. Ты единственный человек, которому я доверяю. Может быть, потому, — он хохотнул — что когда-то я был к тебе несправедлив…
— Да ладно тебе, все уже забыто.
— Конечно…
Он обнял меня и поцеловал, а потом сказал: «Мужайся» и вышел из машины — какой абсурд, шел дождь, у него не было зонтика, а такси еще не подъехало. Он обошел машину вокруг и склонился к моему окну, жестом попросил меня опустить стекло. Я открыл окно.
— Думаю, что тебя не надо предупреждать, чтобы ты никому ничего не говорил об этом. Мы и так в офисе уже все слишком ранимые: если кто-нибудь об этом узнает — мне конец.
— Не беспокойся, — заверил я.
— И потом… мне стыдно, Пьетро, мне очень стыдно. Особенно не говори никому, что сказала Франческа вчера вечером, умоляю тебя.
Значит, я правильно понял: он не заметил, что не сказал мне это.
— Успокойся, — ответил я. — Я никому ничего не скажу.
Шел дождь. Он стоял, склонившись к окошку машины, весь промокший, и умолял меня никому ничего не говорить, а в глазах у него застыла боль, однако, несмотря на это, он старался мне улыбаться, и я вспомнил Харви Кейтла в «Плохом лейтенанте», когда тот приставал к двум девчушкам.
— Спасибо, Пьетро.
Со лбом плейстоцена он был гораздо безобразнее Харви Кейтла, да и смешон в своей подростковой курточке, слишком уж стянувшей ему грудь. Мне неприятно об этом говорить, и быть может, именно мне-то и не следовало это говорить, потому что я знал, что именно из-за него меня называли Dead Man Walking, из-за его зависти, и мои слова могут показаться чем-то вроде мести с моей стороны: но, тем не менее, он был просто смешон. В нем не было ничего легендарного, хотя могло бы и быть — вот человек один-одинешенек, а ему угрожает тысяча опасностей, в состоянии стресса зажат в пасти огромного города, наедине со своим горем, под дождем, ждет такси в четыре часа дня, чтобы вернуться в свой ад, теперь уже ждущий его повсюду, куда бы он ни пошел, может быть, что-нибудь легендарное поневоле в нем должно было быть, но ничего такого в нем не было, он был только смешон.
А вот сегодня утром и Марта.
Честно говоря, Марта моя свояченица, но мне ее трудно таковой считать. Она все еще очень красивая женщина, и всегда была очень красива. Однажды утром тринадцать лет назад, когда ей было только девятнадцать лет, она не пошла в лицей на уроки, а вместе со своей подругой отправилась в центр поглазеть на витрины магазинов. Неожиданно случилась одна вещь, вернее, случилось две вещи, и вот тогда-то о ее красоте и узнал весь мир. Так вот, в один прекрасный момент из магазина «Криция», что находится на улице Спига, вылетает ограбивший этот магазин токсикоман и стреляет в воздух; в эту же самую минуту японская туристка (потом, правда, обнаружится, что она занималась промышленным шпионажем, ее заслали в Италию копировать итальянские модели) фотографирует витрину магазина. Поднялась суматоха, крики, токсикоман убежал, из магазина высыпали полные ужаса продавщицы, приехала полиция. Вот Марта с подругой и почли за лучшее улизнуть оттуда, потому что в это время они должны были быть на уроках и не хотели, чтобы их там заметил кто-нибудь из знакомых. На следующий день на страницах газет красовалась фотография, сделанная японкой. Благодаря этой фотографии токсикомана опознали и арестовали. На первом плане фотографии точно в фокусе вышла Марта, хотя в тот момент она стремительно поворачивалась, она как две капли воды была похожа на Натали Вуд в фильме «Чудо в траве»; от резкого движения головы реденькая прядка волос встала дыбом, а глаза лучатся безудержной радостью (маловероятно, что тогда она могла чему-то радоваться, скорее всего, это было удивление или испуг от внезапно раздавшегося выстрела), а на втором плане был запечатлен грабитель, на фоне Марты абсолютная серость: в одной руке он зажал пистолет, а в другой — мешок с награбленным добром; подружки на фотографии не было, она осталась за кадром. Прекрасная мгновенная фотография: воплощение красоты и движения. Тогда-то и я, как и миллионы итальянцев, впервые увидел Марту; как и они, я смотрел на фотографию, но думал не об ограблении магазина, не о чистой случайности: фотоаппарат щелкнул затвором как раз в нужный момент, и не об участи того бедолаги, которому дорого придется заплатить за причиненное им зло, я думал только о том, как хороша была девушка. В то время (я только переехал в Милан) у меня был контракт на роль в одном из шоу Пятого канала, и я загорелся идеей разыскать девушку и пригласить ее участвовать в нашем шоу, мне удалось убедить в этом и других актеров, и через два дня мы ее разыскали. Она успешно выдержала телепробу, и ее взяли в программу. На следующий вечер я пригласил ее поужинать со мной в ресторане, и в ту же ночь, к моему величайшему удивлению, мы уже были в постели. После меня по очереди в ее постели побывали еще три парня, занятые в программе, включая ведущего, известную личность, все это случилось до того, как программа появилась на экранах телевизоров. В сентябре состоялся дебют Марты в шоу, но к тому времени она уже была хорошо известна. Фотографию ограбления купила фабрика по производству продуктов для волос, и она замелькала на страницах газет, в автобусах, на рекламных щитах автострад по всей Италии. Программа пользовалась успехом, и Марта стала маленькой звездочкой телевидения.