— Да ладно тебе, не лезь в бутылку. Ничего страшного нет, если тебе плохо, после всего, что случилось.
— Хватит. Мне не плохо. Мне самому это непонятно, но я не страдаю. Больше того, я чувствую себя прекрасно, особенно, когда меня оставляют в покое.
— Послушай, зачем ты настаиваешь на…
— Карло?
— А?
— Посмотри мне в глаза.
— …
— Я-не-страдаю. Ясно?
— Значит, нет, а что тогда ты здесь делаешь?
— Мне здесь хорошо.
— Тебе хорошо, потому что целыми днями ты просиживаешь на лавочке перед школой?
— Да.
— Уже целый месяц?
— Да.
— А теперь ты посмотри мне в глаза.
— Я и так смотрю тебе в глаза.
— Да ладно тебе придираться. Я хотел образно выразиться. Ты это серьезно?
— Серьезнее некуда.
— Мне тебя не понять.
— А кто тебя просил понимать меня?
— Пьетро, я сдаюсь.
— Молодец. Сдавайся.
— …
— …
— Я хотел только тебе сказать, что если бы ты смирился со всем, что с тобой случилось, и не вел бы себя так, люди бы и не говорили о тебе.
— Вел себя? С каких это пор ты начал выражаться, как школьный завуч?
— Я уже не говорю о том, что Клаудии не очень приятно, что ее отец ведет себя как ребенок.
— Да что ты говоришь! Клаудии неприятно! А я об этом и не подумал! И, слава богу, что у меня есть ты, и ты об этом подумал! Не мог бы ты повторить мне все помедленнее, я бы еще и записал?
— О'кей. Согласен. Можешь поступать, как хочешь.
— Можешь в этом не сомневаться. Давай так: я буду делать то, что мне хочется, а ты оставишь меня в покое, и какие бы критические замечания в отношении моего поведения неудержимо не рвались из глубин твоей души наружу, можешь продолжать ходить на званые ужины и высказываться сколько тебе влезет только не мне, а тем буржуям, которых ты так презираешь, ведь все равно, чтобы шокировать их, ты рассказываешь им всякую фигню о моих делах. Хорошо? Справишься?
— …
— …
— Да ладно тебе. Я просто очень беспокоюсь о тебе, Пьетро.
— Знаешь, только ты один.
— Я единственный, кто тебе об этом прямо сказал.
— О'кей. Может быть, и так. А дальше что? Посмотрим, правильно ли я тебя понял. Значит, ты глашатай чувства озабоченности в отношении меня, это можно было бы обобщить и так: если бы я страдал, но ходил на работу, и держал себя в руках, и повторял, что жизнь продолжается, и принимал бы снотворное чтобы уснуть, а Клаудия стала апатичной, безвольной, перестала бы есть, вот тогда вы все сразу и успокоились бы и посоветовали бы мне повести ее к психологу; но если бы я здесь действительно «окопался, как бомж», потому что сам не свой от горя, ты бы в меру забеспокоился и посоветовал бы мне обратиться к психологу; однако то, что я здесь, и неплохо себя чувствую, и у Клаудии все в порядке, и ни у одного из нас нет никакой необходимости общаться с психологами, как раз это вас и беспокоит больше всего. Ведь так? Мы с ней что, просто обязаны горевать, чтобы вы успокоились?
— Зачем ты так, Пьетро? Все не так, как ты говоришь.
— Тогда как?
— Как тебе сказать? Так продолжаться больше не может. И только не говори, что ты не понимаешь.
— Понимаю, что вы все сильно раздуваете тот факт, что я сижу здесь вместо того, чтобы ходить на работу. Вы просто не можете с этим согласиться. Почему?
— Например, потому, что ты рискуешь потерять работу.
— Мне очень жаль, но твой аргумент малоубедителен. Обрати внимание, что в результате слияния половина моих коллег, которые каждый день ходят на работу, потеряют ее, потому что их рабочие места займут канадские и американские коллеги, или их переведут на другое место, или уволят в связи с предпенсионным возрастом, или они просто захотят воспользоваться денежным вознаграждением, как положено в таких случаях, его дадут тем, кто уволится по собственному желанию. Кроме того…
— Но это другое де…
— Кроме того, дай мне закончить, черт тебя побери, хоть один раз, бога ради, выслушай, что я тебе хочу сказать, прежде чем спорить со мной: кроме того, у меня есть формальное разрешение моего начальства: я могу находиться здесь, я и здесь работаю нормально, как можно еще работать в такой период, однако здесь мне на мозги не давят всевозможные паранойи, которые каждый день осаждают наши офисы и будут там править бал до тех пор, пока не закончится это чертово слияние, или полностью не обозначатся его последствия. Вот почему у меня нет никаких оснований беспокоиться о моем рабочем месте. А сейчас попробуй задуматься хоть на десять секунд над тем, что я тебе сказал, прежде чем ответить мне, попробуй поверить в то, что я знаю, что делаю. Попробуй, хотя бы раз в жизни, поменять свое мнение.
— …
— …
— Как это понимать, что тебе разрешили находиться здесь?
— Понимать так, что мой шеф дал мне разрешение. А после того, как его по-свински выставили вон неделю назад, мне это раз разрешил лично его палач. Здесь в данный момент мой офис. Пока, Иоланда.
— До завтра.
— До свидания.
— …
— …
— Что тебе сказать, Пьетро. Я ничего об этом не знал. Наверное, я напрасно беспокоился.
— Точно, а не наверное.
— Тогда давай прекратим этот разговор, и дело с концом. Если я тебя обидел, прости меня.
— Хватит извиняться.
— Меньше всего я хотел тебя обидеть.
— Да знаю я, Карло. Закончим на этом. Хочешь перекусить? Здесь, в баре, очень вкусные бутерброды.
— Послушай, сейчас у меня встреча, и после обеда я занят до восьми, а вечером хотел бы поужинать с Клаудией, я ей обещал. Ты не возражаешь?
— Еще чего! Она сама не своя от радости.
— А ты пойдешь с нами?
— Нет. Она предпочитает пойти одна. Она тебя любит. Знаешь, что она написала один раз в сочинении? Она написала, цитирую: «мой дядя фантастический миф».
— Да ну! Что ж, тогда пользуйся свободным вечером.
— Свободный вечер. Это — да.
— Конечно, кроме всего прочего, тебе нужно и развеяться, так ведь?
— По правде говоря, у меня в этом нет большой необходимости.
— Я имею в виду в принципе. Разве можно все время делать одно и то же и никогда не отдыхать…
— В принципе, да. Мне действительно нужно бы развеяться.
— Значит, так: я приеду за Клаудией около восьми, мы пойдем в ресторан, а потом я привезу ее домой, уложу спать, а сам устроюсь в комнате для гостей. А ты возвращайся, когда тебе надо.
— Если я куда-нибудь пойду.
— Если ты куда-нибудь пойдешь, заметано.
— Я бы мог развлечься и дома.
— Конечно, это грандиозная идея. Ты можешь сидеть на диване и смотреть телевизор, а потом сладко заснуть во время передачи «Маурицио Костанцо шоу»[50].
— Я имею в виду, что, в принципе, чтобы развлечься, совсем необязательно куда-нибудь идти.
— Конечно, в принципе. Клаудии нравится японская кухня?
— Если она пойдет с тобой, ей все понравится. Скорее всего…
— …
— …
— Скорее всего что?
— А теперь ты, не обидишься?
— Не переживай. Что такое?
— Не пори горячку, будь поосторожнее с ней. Я не думаю, что она уже готова к разговорам на некоторые темы.
— Пьетро, я ведь не малахольный.
— Да, конечно, я только хотел тебя предупредить о том, что кажется, будто с ней все в абсолютном порядке, не видно, чтобы она сдала хотя бы на минуту, я никогда не видел ее грустной, испуганной, она ведет себя так, как будто ничего не случилось. Ее реакция для меня загадка, и я до сих пор еще никак не решусь хорошенько во всем этом разобраться.
— Загадка? По-моему, она только подражает тебе. Она видит, что ты не страдаешь, и берет с тебя пример и тоже не страдает.
— Я не знаю как, но мне кажется, что она нашла свою точку равновесия, абсурдную, непредвидимую, и в этом состоянии равновесия живет изо дня в день, и ей удается избегать проблем. Хотя это, должно быть, очень хрупкое равновесие, очень хрупкое, Карло. Именно поэтому я тебя и прошу: не гони, будь с ней поосторожнее, во всем. Как известно, любой пустяк может нарушить это равновесие.
— Не беспокойся, братишка. Я буду с ней осторожен. Буду идти, как по тонкому льду.
— Вот именно. Правильно. С ней нужно именно так. Идти, как по тонкому льду.
— …
— По крайней мере, я так считаю.
Горгондзола. Без спутникового штурмана я бы никогда не доехал до этого места. Запах какого-то дезинфицирующего средства. Квадратное помещение освещается светом неоновых ламп, пластиковые столы и стулья, как в баре. Потолок украшают странные темно-синие гирлянды и красные шары, а к шкафу прислонен скомканный транспарант, на котором можно прочитать: «С днем рождения, Томас». Публика: человек пятьдесят, подавляющее большинство — женщины, на глаз так, я бы сказал, четыре или даже пять женщин на одного мужчину. Женщины в зале совершенно непохожи на загорелую, выхоленную, изысканную и элегантную патрицию Барбару-или-Беатриче, которая меня прислала сюда, это обычные, скромные, работающие женщины — большей частью учителя или домохозяйки, одеты они просто и, как видно, не следят за фигурой, загар, приобретенный этим летом, у них уже прошел, а зимой они не отдыхают на экзотических курортах, в глазах застыло клеймо Чистилища кварталов на периферии мегаполиса. Еще их объединяет возраст, в своем возрасте они никак уж не могут себе позволить роскошь забыть о смерти.
Две женщины присели за мой столик и начали говорить о школьных делах: о переводах в другую школу; о районо; время от времени одна из них разражается диким, ну просто вульгарным смехом, но, как ни странно, благодаря именно этому смеху она становится чуть-чуть симпатичнее; в ней привлекает то, что она сумела с такой непринужденностью принять свою манеру смеяться, смирилась с ней и не делает из этого никакой трагедии. Я бы даже сказал, что подобно бороде талибана у Жан-Клода, этот смех, напоминающий призывный клич животного, вынуждает отыскивать в его обладателе и другие качества: и я уже замечаю поразительный, сверхъестественный свет, лучащийся в ее зеленых глазах, кажется, что этот свет — проявление какой-то чрезмерной и таинственной энергии, вероятно, что эта энергия питает и ее смех и придает всему облику д