— Я серьезно попросил у тебя прощения.
— Тот, кто через секунду понимает, что сделал мерзость, еще больший мерзавец.
— Ладно. Договорились. В следующий раз я подожду два-три дня.
— Я тебе скажу, самые что ни на есть мерзавцы это те, кто попросив прощения, начинают острить.
— Марта, я не хочу с тобой ссориться. Просто я терпеть не могу, когда ты прикидываешься жертвой.
— О! Тогда я должна извиниться перед тобой? Я тебя сильно огорчила?
— Послушай, что я тебе скажу: назови его Альдо, да и дело с концом.
— …
— Что может случиться? «Какие красивые мальчишки. Это все твои?» — «Да» — «И как же их зовут?» — «Альдо, Джованни и Джакомо». — «Да ты что? Как тех комиков». — «Да, как тех комиков». И делу конец.
— …
— Назови его Альдо.
— Мне кажется, что я так и сделаю.
— Да и черт с ним, ведь проблема-то не в этом. Я прав?
— Да, ты прав. Кстати, я хотела спросить у тебя одну вещь.
— Валяй.
— Ты звонил тому психоаналитику?
— Нет, не звонил.
— Но ведь ты намерен ему позвонить?
— Нет, не намерен.
— Если я правильно тебя поняла, ты не хочешь пройти у него курс психоанализа?
— Послушай, Марта, я не думаю, что…
— Можно мне к нему обратиться?
— Что-что?
— Я говорю, если ты не намерен к нему обращаться, тогда я могу обратиться к нему. Я снова хочу пройти курс анализа.
— Но ведь номер его телефона тебе дала твоя подруга, да?
— Да.
— А тот аналитик, разве он не строгих правил?
— Да. И что из этого?
— А то, что ты же сама говорила, что запрещается лечиться у специалиста, который дружит с твоими друзьями.
— Моя подруга с ним не дружит. Она его коллега. Она просто мне его посоветовала. Запрещено, чтобы тебя анализировал друг, вот почему я не лечусь у нее; и консультироваться у аналитика, который анализирует твою свояченицу, тоже нельзя, вот почему я тебя предупреждаю, что ты должен хорошо подумать, потому что, если к нему обращусь я, то он не сможет уже тебя анализировать.
— Марта, мне и думать не о чем. Ты можешь хоть сейчас же пойти к нему лечиться. Меня это не интересует.
— Анализ — это не лечение, а анализ.
— Ладно, анализ.
— Тогда ему позвоню я?
— Да.
— О'кей. Спасибо.
— Не за что.
— Ладно, созвонимся.
— Марта?
— Да?
— …
— …
— Нет, ничего. Созвонимся.
— Пока.
— Пока.
— Слушаю?
— Снег идет!
— Ты где?
— В Риме. Идет снег.
— А здесь дождь.
— А у нас падают здоровенные снежинки, просто красота. Снег сейчас падает прямо на меня, хочешь я сделаю тебе репортаж по телефону?
— Нет, спасибо. А снег не тает?
— Держится. Весь город парализован. Аэропорты закрыты, автобусы застыли поперек дороги, все повысыпали на улицу, играют в снежки, как в восемьдесят шестом.
— А ты откуда знаешь, как было в восемьдесят шестом? Ты тогда был в Лондоне.
— Да об этом все только и говорят: «Как в восемьдесят шестом, как в восемьдесят шестом…» А что, правда, в восемьдесят шестом выпало много снега?
— Да уж, достаточно.
— Фантастично. Никто не работает.
— Могу себе представить. Тебе повезло.
— Да ладно. Может быть, завтра и у вас выпадет снег.
— Но здесь совсем другое дело. Я в смысле, что и тут все бывает парализовано из-за снегопада, но люди злые, как черти.
— Не понимаю, что еще тебя держит в Милане? Только ты один это знаешь.
— У меня здесь работа.
— О'кей. Но не вешай мне лапшу, пожалуйста, что ты не нашел бы работу в Риме. Послушай, у меня есть план: продай свои кукольный домик там, и купи здесь отличную квартиру на Гарбателле, к сожалению, здесь цены подскочили по сравнению с тем, что было десять лет назад, но все равно это один из самых недорогих районов Рима, не говоря уже о том, что он самый клевый. И мы будем жить по соседству.
— И все? Конец плана?
— Да.
— А как же работа?
— Будешь работать со мной. У меня появилась одна смутная идея открыть свою радиостанцию. Ты бы мог ею руководить.
— Признавайся, что эта смутная идея возникла у тебя только сейчас.
— Согласен. Но все равно это отличная идея. Радио «Барри». Хорошо звучит, правда?
— Да брось ты, на кой тебе радио сдалось?
— Музыка, общение, имидж? Я серьезно, Пьетро.
— А известно ли тебе, сколько нужно платить за радиочастоты?
— Послушай. Я очень богат. Даже не знаю, куда девать деньги. Чем больше я их трачу, тем больше их становится. Вполне возможно, что и на радио я заработаю.
— Если ты хочешь быть уверен, что не заработаешь на радио, тебе достаточно отказаться от рекламы.
— Прекрасно. Радио «Барри»: единственная радиостанция в мире, которая ничего не рекламирует. Ну что, ты согласен?
— Да.
— Когда начнем?
— В субботу, когда ты приедешь к нам.
— О, кстати, я не смогу к вам приехать. Этот конец недели мне, к сожалению, нужно провести в Лондоне.
— Очень жаль.
— Но в воскресенье на следующей неделе у меня пересадка в Мальпенсе[86], я задержусь, и мы могли бы пообедать вместе.
— В воскресенье на следующей неделе?
— Да. И с Клаудией, естественно. Как она?
— Хорошо. Но в то воскресенье не сможем мы. Мы едем на обед к папе.
— К папе? С какой это еще стати?
— Он нас пригласил.
— А-а. И как у него здоровье? Все хорошо?
— Да как тебе сказать. Несет всякую чушь. Шанталь говорит, что чувствует он себя хорошо, а я даже не знаю, что тебе и сказать, иногда мне кажется, что и она с ним вместе свихнулась.
— Вот видишь, я всегда тебе говорил, что из них двоих она чокнутая, а не он.
— Почему бы и тебе не пойти с нами?
— Куда?
— К папе. Ведь ты же будешь проездом в наших краях.
— Ты что шутишь, что ли?
— Послушай, он действительно плох. Позавчера по телефону он меня с тобой перепутал.
— Давай больше не будем об этом, прошу тебя.
— Да брось ты. Что он тебе такого сделал?
— Пьетро, пожалуйста.
— Он старый и больной. Говорит, что разговаривает с мамой, что он ее видит… А мне он сказал, что мама для нас запечет в духовке макароны, можешь себе представить? Как ты можешь быть таким жестоким?
— Это я-то жестокий? Двадцать лет назад ему на меня было насрать, и если бы я не вернулся домой, когда заболела мама, ему по-прежнему так и было бы насрать на меня, вот и все.
— Но потом вы все-таки помирились.
— Ни хрена мы с ним не помирились. Знаешь, что он мне сказал в тот день, когда мама умерла? Ее даже еще и в гроб не успели положить, а он, знаешь, что он мне тогда сказал?
— И что же он тебе такое сказал?
— Он сказал: «Ну вот, теперь в нашей семье два холостяка, ты да я». Ты это и называешь помирились.
— Ты же сам прекрасно знаешь, что с тактом у него напряженка. Вырвалось у него. Ляпнул такое сдуру.
— Ляпнул, говоришь? А то, что он сожительствует с медсестрой, которая ухаживала за мамой, это тоже ляп? Знаешь ли, к твоему сведению, он с ней шашни крутил, еще когда мама была жива.
— И что? Я тебя просто не понимаю. Он что, единственный изменял жене?
— Да о чем ты говоришь? Это в семьдесят лет, да еще и на глазах у жены, умирающей от рака? К тому же, с ее сиделкой. Но, к сожалению, ты прав, в мире полно мужиков, которые так поступают…
— А вот и неправда, что у нее на глазах, мама ничего об этом не знала.
— Ничего об этом не знала… Да как ты только можешь такое говорить? Не понимаю, как ты можешь поехать на обед к тем двум…?
— Нет. Это ты, как ты-то можешь до такой степени его ненавидеть? Ведь он же твой отец, черт подери.
— Вот именно, потому, что он был моим… Послушай, давай не будем больше об этом, ладно? Дерьмо! Как это так мы начали о нем говорить? Мы же с тобой договорились: о нем — ни слова, мы же это ясно заявили, твердо решили. Ты поступай как хочешь, а я буду делать, как я считаю нужным, только давай больше не будем об этом говорить, прошу тебя, пожалуйста.
— Ладно, ладно. Не будем об этом.
— …
— …
— Скажи лучше, та баба, что ты спас, объявилась? Хоть знак какой-нибудь она тебе подала, хоть позвонила-то она тебе, хоть спасибо она тебе сказала?..
— …
— Алло?!
— Да. Что ты там говорил?
— Я у тебя спросил, объявилась ли та баба, которую ты спас. Ведь они подружки с той, моей, я и подумал, что она должна была объявиться.
— А, нет. Еще нет.
— Что за люди, а? Ладно, созвонимся. Я пойду поиграю в снежки.
— Развлекайся.
— Пока, Пьетро.
— Пока.
— Да?
— Привет, Пьетро.
— Привет. Как дела?
— Хорошо. А у тебя?
— Хорошо. Есть новости?
— Да. Уже приехали.
— Кто?
— Боги.
— Какие боги?
— Боэссон и Штайнер.
— Куда приехали?
— В Милан.
— А-а! Да? Зачем?
— Как это зачем? Подписывать.
— Что подписывать?
— Соглашение о слиянии. Только не говори мне, что ты не знал об этом.
— Не знал о чем?
— Пьетро, ты что, издеваешься надо мной, что ли?
— Нет, я не могу понять, о чем ты говоришь.
— Ты не знал, что они решили приехать в Милан для подписания документов по слиянию?
— Нет.
— Здесь об этом известно всем.
— Но меня там нет. Единственный человек, который рассказывает мне новости, это ты, а ты этого мне не говорил.
— Я думал, что ты об этом уже знаешь.
— А я и не знал об этом.
— Они решили подписывать здесь, в Милане.
— Здесь? С чего бы это?
— Чтобы спрятаться, меньше бросаться в глаза.
— Что за глупости? Они создают самую крупную в мире группу и еще хотят не бросаться в глаза.
— Что тебе сказать, Пьетро. Подписывать будут здесь. Они уже приехали.
— Боэссон и Штайнер…
— Да. Они приехали с женами и детьми. Боэссон остановился в «Принце Савойи», а Штайнер, кажется, у озера, на Вилле д'Эсте. В конце недели пройдутся по магазинам, а во вторник вечером пойдут на открытие сезона в «Ла Скала», а между тем в понедельник во время выходных по случаю празднования Святого Амброзия, когда везде офисы будут закрыты, приедут сюда подписывать. Прости, я был просто уверен, что ты знал об этом.