Мне было искренне жаль покидать Лех с его ослепительно-голубым небом, изобилием красок и кипучей жизнью, волнующими темами для разговоров, самобытной культурой и необычайно добросердечными миссионерами Моравской церкви. Услужливость была здесь правилом. Герган специально преодолел ледник Кхарзонг, чтобы подарить мне молитвенный барабан, Лоб-санг и Це-ринг-дон-драб, больничные санитары, напевая, соткали мне в подарок ковер для палатки и ткань из шерсти яка, а Джолдан помог мне найти животных для двадцатидвухдневного путешествия в Кайланг. В Лехе мало того, что европейцы считают необходимым для путешествий. Прессованный чай, который я купила у торговца из Лхасы, был отвратителен, впоследствии я поняла, что при его изготовлении использовалась кровь. Мука была грубого помола, а баранья нога на деле оказалась ногой видавшего виды козла. На базаре не было ни ремней, ни кожи для их изготовления, ни пряжек. Последние мне дал мистер Редслоб, и когда пришел старик, чтобы пришить их к теплой попоне, которую я сделала для Гьялпо из кусков ковра и шерстяной ткани, он трижды делал это неправильно, приговаривая после каждой неудачной попытки: «Какой же я глупый. Эти иностранные обычаи такие удивительные!» Иногда тибетцы говорят о себе: «Мы глупы, как быки», ― и я была склонна с ними согласиться, когда два часа пыталась научить кузнеца делать подковы для Гьялпо, но они неизменно выходили то слишком маленькими даже для мула, то слишком большими для ломовой лошади.
Мне удалось нанять двух спокойных и услужливых лахульских погонщиков мулов с четырьмя лошадьми, и раздобыть двух великолепных яков, на которых мы погрузили двенадцатидневный запас сена и ячменя для Гьялпо. Нам также пришлось везти с собой провизию на все время путешествия, поскольку наш путь лежал через бесплодную и безлюдную пустыню. Не менее важной частью моего снаряжения было письмо от мистера Редслоба вождю чангпа128, или чампа, кочевых племен района Рупчу, к стоянке которых я намеревалась сделать крюк. Эти кочевники уже дважды брали взаймы у миссионеров Моравской церкви деньги для уплаты дани Кашмиру и каждый раз возвращали их раньше срока, выказывая большую благодарность за оказанную им услугу.
Доктор Маркс сопровождал меня в течение первых трех дней путешествия. Несколько проживающих в Лехе христиан собрались в живописном садике скромного миссионерского дома, чтобы пожать мне руку и пожелать доброго пути, да и нехристиан среди провожающих было немало, некоторые из них целый час шли рядом с нашими лошадьми. Дорога из Леха ведет вниз к грубому деревянному мосту через Инд, даже здесь это мощный, несущийся по алым каменистым склонам поток, окаймленный колоссальными мани и длинными рядами чод-тенов, построенных бывшими правителями Ладакха. На другом берегу реки гравийные склоны тянутся к красным горам высотой 20 000 футов. За ними на скалистом отроге раскинулся величественный замок Гьялпо, сына свергнутого с престола короля Ладакха, увенчанный целым лесом флагштоков, на одних развеваются хвосты яков и длинные ленты, исписанные мантрами, другие венчает трезубец, символ бога Шивы129. К замку ведет высеченная в скале зигзагообразная тропа, проходящая сквозь колоссальный, богато украшенный чод-тен. Деревня Сток, самая живописная и процветающая в Ладакхе, примостилась в устье ущелья, ее большие дома утопают в зелени ив, тополей, абрикосов и орошаемых террас ячменя. Деревня одновременно очаровательна и внушительна, поскольку две ведущие к ней дороги представляют собой аллеи высоких чод-тенов и широких мани, за которыми тщательно ухаживают. Над густой зеленью вздымаются усеянные чод-тенами холмы и отроги голых скал насыщенных цветов, разбавляя пурпурный мрак глубоко врезающегося в горы ущелья, по дну которого несется ледниковый ручей, питающий этот восхитительный оазис.
Гопа приветствовал нас абрикосами и сыром, а затем проводил к месту для лагеря ― лужайке на пологом склоне ивовой рощи со множеством естественных беседок из изящного клематиса восточного (Clematis orientalis). Мы установили палатки, на столе стоял послеобеденный чай, мелодично звенел хрустальный ручей, неблагозвучный гул гонгов и бой барабанов, доносящийся из замкового храма, смягчался расстоянием, воздух был прохладен и свеж, передний план заливал лимонно-желтый солнечный свет, а на севере, за Индом, вздымался массивный хребет Лех, рассеченный пурпурными и синими расселинами и тянущий свои алые вершины к розовым небесам. В такие моменты особенно остро ощущается очарование и поэзия путешествий.
В Лехе я была вынуждена уволить сейса за ненадлежащее поведение и жестокость по отношению к Гьялпо, и его обязанности взял на себя Мандо. Прежде Гьялпо приходилось держать двум мужчинам, чтобы сейс мог приблизиться к нему, зато когда в Стоке к коню подошел Мандо и принялся его чистить, тот спокойно продолжил есть сено, а затем благодарно положил свою прекрасную голову на плечо юноши и начал тихо ворковать. С этого момента Мандо мог делать с Гьялпо все, что угодно, и между человеком и конем завязалась настоящая дружба.
Ближе к закату нас пригласили в замок Гьялпо, который вблизи не менее живописен, чем издалека, а прилегающая к нему территория очень ухоженная. Массивное каменное строение раскинулось на высокой скале, неровности которой придают ему живописную асимметричность: где-то высота здания составляет шесть этажей, а где-то ― только три. Как и во дворце Леха, стены от самого основания накренены вовнутрь и достигают трех метров в толщину, а балконы из коричневого дерева и серого камня разбавляют монотонность стен. У входа нас встретили несколько лам в красных одеяниях, вместе с которыми мы по грубой лестнице поднялись на пять лестничных пролетов и вошли в приемную, где нас представили Гьялпо, который был окружен толпой монахов. Он тоже был одет в красное и отличался от остальных только неостриженными волосами, серебряной шапкой из парчи, большими золотыми серьгами и браслетами. Лишенный трона и возможности иметь детей, Гьялпо посвятил себя религии. Он украсил крышу своего замка буддийскими символами (их не видно на рисунке), установил на террасе двенадцатиметровый флагшток, на котором развевалась широкая лента такой же длины, полностью исписанная мантрами «Ом Мани Падме Хум», и окружил себя ламами, почти непрестанно проводящими службы в святилище. Накопление добродетели, в буддийской трактовке этого понятия, является его единственной целью в жизни. Гьялпо любит уединение Стока и посещает дворец в Лехе только по случаю зимних игр, когда там собираются веселые, но организованные толпы народа, чтобы наблюдать за скачками, игрой в поло, состязаниями по стрельбе из лука и игрой, напоминающей хоккей. Он заботится о процветании Стока, сажает тополя, ивы и фруктовые деревья, а также тщательно следит за состоянием замка, чод-тенов и мани.
Замок в Стоке столь же массивный, как и наши средневековые сооружения, однако внутри гораздо больше света и пространства. Мне было очень интересно увидеть стиль архитектуры, не имеющий ничего общего с европейским. В интерьере не использовались ни ткани из Манчестера, ни русские безделушки. Комната Гьялпо была покрыта крышей только на шесть футов вдоль стен, где ее поддерживали красные колонны. Над головой темно-синее тибетское небо постепенно заливал закатный румянец, а из окна с крытым каменным балконом открывался чарующий вид на алые хребты, в сгущающихся сумерках казалось, что они состоят из полупрозрачного аметиста. Потолок был расписан арабесками, а в одном конце комнаты находился альков, богато украшенный деревянным резным орнаментом.
Гьялпо, гладколицый, двадцативосьмилетний человек довольно глупого вида, сидел на ковре на полу. Он пригласил нас сесть рядом, затем принесли кофе, мед и абрикосы, но разговор не клеился. Он сам ничего не говорил и не поддерживал тем, предложенных доктором Марксом. К счастью, мы захватили с собой альбомы с набросками, виды нескольких мест были узнаны и очень заинтересовали присутствующих. Ламы и слуги, которые прежде почтительно стояли, сели на пол, чтобы получше рассмотреть рисунки, и даже Гьялпо оживился. Так что наш визит завершился вполне успешно.
В приемной была дверь, ведущая в святилище, куда через некоторое время вошли тридцать лам и начали службу, однако Гьялпо так и остался стоять на своем ковре. Полутьму храма еще более сгущали десятки свисающих с потолка закопченных и пыльных знамен из золотой и серебряной парчи. Помимо обычных буддийских символов там были старинные музыкальные инструменты, изящно инкрустированные черненым золотом или серебром, а также необычайно прочные и мощные луки, изготовленные из искусно соединенных фрагментов рога, чтобы натянуть тетиву такого лука требовалось два человека. Ламы бормотали молитвы со скоростью несущегося поезда, аккомпанируя себе на цимбалах и барабанах, а другие время от времени дули в громадные серебряные трубы, вероятно, аналогичные тем, от звуков которых рухнули стены Иерихона. Из-за двери доносилась музыка, нестройный монотонный гул пронзительных голосов и резкий смрад застоявшегося дыма можжевеловой стружки, прогорклого масла и нестиранной шерстяной одежды. По ночам я часто просыпалась от ржания и фырканья затевающих драку жеребцов, а в неподвижном воздухе постоянно слышались молитвенные песнопения.
Доктор Маркс уехал на третий день после того, как мы посетили монастырь Хемис, самый богатый в Ладакхе, на принадлежащей ему обширной территории установлено множество чод-тенов из серебра и золота высотой до тридцати футов, к одному из многочисленных залов ведут серебряные ступени, покрытые позолотой и инкрустированные драгоценными камнями, а в убранстве использовано множество изящных украшений из меди и бронзы. Хемис считается главной достопримечательностью Ладакха, в нем проживает около трехсот лам, а территорию украшает множест