…На втором этаже три спальни и две ванные комнаты. В двух спальнях задернуты шторы, чувствуется, здесь давно никого не было, в третьей, хозяйской, шторы открыты и видна знакомая яркая лужайка. Массивная рыжего дерева кровать, темно-зеленое атласное покрывало. На тумбочке слева цветная фотография в серебряной рамочке. Смеющаяся молодая женщина в белом платье, по плечам вьющиеся рыжие волосы. Жена Кротова Елена…
В ящике футляр с очками, носовые платки, зарядное устройство для мобильного телефона, пластиковая ручка, пачка аспирина.
Тумбочка с другой стороны кровати совершенно пуста. Как и сказал капитан Астахов, ни волоска, ни конфетного фантика…
Ванная комната выдержана в бело-голубых тонах: мужской купальный халат, полотенца, коврик у ванны. Большое зеркало. Лосьоны, бритвенный прибор, зубная щетка в хромированном стаканчике. Федор открывает дверцу шкафчика: всякие мелочи, щетки для волос, пенки для бритья. Ничего из того, что могло бы принадлежать женщине.
Лестница, которой он вначале не заметил, вела на чердак. Недолго думая, Федор поднялся туда. Наверху под крышей была небольшая комната, скупо обставленная. Стол, два кресла, софа, телескоп с трубой, направленной в круглое окно в скате крыши. Федор приник к окуляру и тут же отшатнулся от ослепительной голубизны, ударившей в глаза…
Нигде никаких следов присутствия женщины. Ровным счетом ничего. Равно как и в спальне. И в гостиной. И в кухне.
Ни-че-го. Ровным счетом.
Кабинет. В отличие от гостиной, скромные размеры. Книжные полки во всю стену, поднятые жалюзи, никаких тряпок, та же зеленая лужайка. Классика отечественная и зарубежная. Много детективов. Книги и альбомы по архитектуре и дизайну. Массивный темного дерева письменный стол, серебряный стакан с отточенными в классической традиции простыми карандашами, которыми никто никогда не пользовался. Серебряная фигурка дракона с развернутыми крыльями, приземлившегося на россыпь бледно-сиреневых аметистовых кристаллов. Одинокая забытая красная компьютерная мышка. Все, что представляло хоть малейший ключ к разгадке смерти Кротова, изъято и изучается криминалистами. Ни на что не надеясь, по инерции, Федор открыл поочередно дверцы тумб большого письменного стола. Аккуратно сложенные бумаги, папки, блокноты…
В небольшом шкафчике две фотокамеры. Пустые. Федор вспомнил слова Ивана о том, что он учил Кротова держать камеру…
…Он подтянул к себе один из альбомов. Рыжая женщина. Жена Елена. Счастливая, смеющаяся, почти всюду в белом. Даже зимой в белой норковой шубке…
И что же это было, спросил себя Федор? Галлюники, как сказал Иван? Тоска по утраченной любви? Алкоголь? Фантом? Или… что?
Зайдем с другой стороны. Кому выгодно? Партнеру… как его? Бураков! Он получает бизнес. А что? Нашел похожую на Елену девицу, подсунул Кротову…
Кви продест? Кому выгодно? Кто выгодополучатель? Взять за горло. Опросить знакомых, возможно, кто-то видел его в компании рыжеволосой – этого Буракова. Походить за ним с неделю. Она должна была получить плату за проделанную работу. Деньги уходят быстро, а Бураков у нее в руках. Можно попросить добавки…
Сомнительно. Откуда он знал, что Кротов влюбится без памяти? Спокойный, высокомерный… Аристократ, сказал Иван. Иван пытался знакомить его с женщинами, да и сам партнер… тоже пытался. А тут вдруг такая вспышка страсти. Похожа на жену… Зоя, кажется. Коля Астахов проверил сводки по области по неопознанным трупам молодых женщин. Ничего. Если она была, то существует кто-то, кто ее видел. Она не бестелесный призрак, значит, должен быть кто-то. И еще одно – допросить с пристрастием охранников! Их трое. Выяснить, кто бывал у Кротова за… за… последний месяц, скажем. Что нам это даст? Черт его знает. Может, ничего. И домработницу.
А может, он не собирался умирать и это все-таки случайность? Капитан сказал, сопли и слезы… нервный срыв? Не похоже! Пустой дом, идеальный порядок, самодостаточность и вдруг слезы и сопли… Любовь? Представить себе, как это – уйти насовсем, а перед этим выпить бутылку водки.
То есть рыжеволосая девушка была, иначе зачем убивать себя? Если это не психоз…
Кротов принимал снотворное, пузырек стоял у него в спальне на прикроватной тумбочке. На нем только его отпечатки пальцев. А вот кто всыпал горсть в бутылку или в рюмку, а потом сунул ее Кротову в руку – вопрос…
– Это мой дом, – сказала Саломея Филипповна Мироне, открывая калитку. – Милости прошу!
Навстречу им выскочили собаки – черная Альма, которую Мирона уже знал, и рыжеватый большой пес, похожий на овчарку. Альма залаяла, приветствуя гостя, большой пес подскочил и молча обнюхал его, потом разинул пасть и издал странный полузадушенный звук.
– Это Херес, – сказала Саломея Филипповна. – Он у нас не разговаривает, но все понимает.
Мирона положил руку на голову пса, и они стояли так долгую минуту, словно прислушиваясь друг к другу. Пес вдруг отшатнулся и оскалился, потом попятился к сараю.
– Не показался ты ему, – сказала Саломея Филипповна. – Он у нас парень серьезный. Не бойся, не тронет.
Мирона стал посреди заросшего травой двора, озираясь. Старый деревянный дом с трубой, потемневший от времени, небольшие оконца, низкая крыша – можно дотянуться рукой. Длинная веранда, на ней стол и две лавки, поленницы дров по обе стороны. Неровный плетеный тын вокруг двора, колодец с притороченным цепью ведром и отполированной ручкой вертела.
– Нравится? Это не твоя каморка, это воля, – сказала Саломея Филипповна. – Чувствуешь, какой воздух? Садись на веранде, я по-быстрому. А то хочешь, покажу сад. Там много всего, от всех хворей. Пошли!
Она повела его за дом, он послушно шел следом. Там был сад и длинные ряды трав, мало похожих на те, что растут на огороде.
– Мой закут, – сказала Саломея Филипповна. – Зеленая аптека. Это мелисса, – она показала ему высокую траву с мелкими листьями и бледно-сиреневыми цветами. – От нее спишь и на сердце покой. И запах ласковый. Я дам тебе, будешь заваривать. Тебе надо. Это чабрец, там пижма, в самом конце высокие розовые цветы – иван-чай. А эти белые цветы и большие листья – дурман, от спазмов, от бессонницы, но надо осторожно, особенно с коробочками. Вон та белая кашка для желудка, этот вот желтый – зверобой, вон то шалфей, это хвощ, этот, с острыми листьями, в малых дозах от судорог, в больших – яд. Вон там облепиха, калина, мята.
Мирона жадно озирался. В саду пахло травой и сыростью. Он сорвал какой-то листик, растер в пальцах, поднес к носу. Отвел руку – запах был тяжелый, неприятный…
– Это любисток, – сказала Саломея Филипповна. – На Троицу вместе с аиром кладу на пол. Приворотное зелье…
…Они вернулись на веранду.
– Картошку будешь? У нас своя. И рыба, Никитка сам наловил. Это мой внук.
– Помочь не надо? – спросил Мирона.
– Не надо, сама управлюсь. Сейчас я тебе винца домашнего налью, не скучай. – Она ушла в дом. Вернулась через несколько минут с высоким стаканом желтого мутного вина и кувшином. – Сидр, по семейному рецепту. С травками.
Мирона взял стакан, пригубил вино. Оно оказалось довольно крепким, с необычным привкусом не то мяты, не то какой-то другой травы.
Вечерело уже, легкие прозрачные сумерки витали в воздухе. Заметно посвежело, запахло влажной травой и рекой. Дверь в дом была открыта, и ему было слышно, как она там возится. Он попытался вспомнить, когда сидел вот так за столом, в гостях, испытывая чувство уюта и покоя. И еще подумал, что мог бы остаться здесь. И еще о том, что устал… Очень устал. Ноша оказалась непосильной. Остаться и спать прямо здесь, на веранде, на топчане, под звездами, укрывшись старым тулупом. И чтобы на полу лежали собаки. И был теплый дом…
Он вздрогнул, увидев на перилах веранды птицу. Она была неподвижна и смотрела на него в упор круглыми желтыми глазами. Мирона невольно перекрестился. «Не бойся, это До-До, Никиткина сова», – услышал он голос Саломеи Филипповны…
…Они сидели на веранде, пока не наступила ночь. Как он себе и представлял, на черном небе высыпали яркие звезды. Картошка и рыба были съедены, они пили яблочное вино и говорили ни о чем, а больше молчали. Свеча горела в банке, дерганый свет освещал крупную женщину с гривой черных с сединой волос и мужчину напротив, громадного, с мощной грудной клеткой, большеголового, в мешковатой одежде. Оба смотрели на огонь и бог весть о чем думали…
Глава 9Двое
Только раз бывают в жизни встречи,
Только раз судьбою рвется нить…
Федор увидел Лидию издалека. Она стояла у витрины бутика и рассматривала платье на тощем манекене. Манекен расставил руки в стороны, отвернул голову от зрителя и откинулся назад, что придавало ему – ей! – странноватый и какой-то вывернутый вид. Плюс высоченные каблуки красных туфелек на тонких ножках. Федор улыбнулся, его позабавил контраст между живой девушкой и манекеном. Лицо девушки было сосредоточенным, брови нахмурены – она наклонилась вперед, рассматривая платье.
Он стоял и смотрел. Лидия почувствовала его взгляд и оглянулась. Вспыхнула и шагнула от витрины. Федор подошел.
– Красивое платье, – похвалил. – Вы любите белое?
– Очень! Мне тоже нравится, но…
Федор подумал, что она скажет «слишком дорого», но ошибся.
– Но?..
– Нет моего размера. Я была у них вчера. А сейчас шла мимо и… вот.
Она вздохнула. Федор кивнул, озадаченный. Это было так по-женски: купить не получится, так хоть полюбуюсь. Они стояли друг против дружки. Лидия порозовела. Федор, к собственному изумлению, чувствовал себя смущенным и не знал хорошенько, что сказать. Что это с ним? Пауза затягивалась.
– Иду пить кофе, – сообщил, чувствуя себя неуклюжим деревенским увальнем. – Ночью допил последние зерна и… вот. Хотите со мной?
Он улыбнулся своей «фирменной» улыбкой, от которой у старого доброго Митрича наворачиваются слезы и останавливается сердце. Капитан называет улыбку Федора подлым охмуряжем.