– Федор Андреевич, я не знаю… – пролепетала Лидия. – Я вообще-то шла за расписанием…
Удивительно несовременная девица. Даже покраснела. Федор усилием воли удержался, чтобы не сказать: «Можно Федор». Кашлянул значительно, чувствуя, как приходит в себя. Обычная девочка, студентка, каких много. Так что нечего тут распускать хвост и лишаться дара речи. Нечего. Он развел руками:
– Жаль. Тогда в другой раз?
На лице девушки что-то промелькнуло, и она сказала:
– Разве что недолго… ладно?
…Они сидели под зеленым зонтиком уличного кафе. Ее лицо, руки и белое платье стали зеленоватыми, и она была похожа на русалку. Светло-русые, гладко зачесанные волосы, не накрашена, скромная цепочка белого металла на шее. Серебро? Нет, пожалуй, платина…
– Кончается лето, – неопределенно заметил Федор.
Лидия кивнула.
– Я видел вашу подружку Владу… Интересная девушка. Заметная. На фотосессии в музее восковых фигур.
Лидия улыбнулась:
– Заметная. И громкая. Мы скорее соседи, чем подруги, выросли в одном дворе…
– Понятно. Она собирается поступать к нам, сказала, диплом философа никому еще не навредил.
Лидия расхохоталась. Федор любовался девушкой и удивлялся, что не замечал ее раньше. Ведь сталкивались неоднократно, не могли не сталкиваться, он часто бывает на «иностранной» кафедре, навещает друзей…
– Влада хочет быть моделью. Ваш друг обещал устроить ее к Регине Чумаровой. У нее все данные, жаль, если это просто болтовня. Скажите ему, ладно?
– Скажу.
– Ей очень нужны деньги…
– Я понимаю. Одеться…
– Нет! Она содержит брата. Больше у них никого нет. Тетя Оксана умерла, когда Владе было семнадцать, а Виталику десять. Виталик не совсем здоров…
– Что с ним?
– Никто не знает. Что-то с головой. Его лечили, даже в диспансере лежал, когда были деньги. Он как маленький ребенок и совсем не разговаривает. Очень дружелюбный, ластится как щенок, радуется… Понимаете, он все время радуется… Улыбается. Врачи говорят, какая-то форма аутизма. Нужен тренер, постоянный присмотр. Его научили держать карандаши и рисовать красками, рассматривать книжки. Еще он любит мультики, но не понимает, просто смотрит. Даже умываться сам не умеет. И почти весь день один, сидит запертый. Иногда соседка присмотрит. Влада оставляет ему еду в трех тарелках, научила есть сначала из одной, потом из другой… И самое главное, она не жалуется, понимаете? Это… страшно. – Лидия приложила ладони к щекам. – Мне жалко ее. Обоих жалко. Она работает, но работа часто временная. Иногда на двух работах, но не жалуется. Если сможете, помогите…
– Попытаюсь. У Ивана траур, умер его друг и спонсор. Он готовил выставку, а теперь не уверен, что получится, переживает.
– Да, я помню, вы консультируете полицию. Только непонятно, зачем им философия.
– Вы не представляете, Лидия, до какой степени криминалистика связана с философией. Кругозор, широта мысли, умение анализировать и ассоциировать… да мало ли! Правда, мой друг капитан Астахов, человек скептичный и консервативный, считает, что философия – древняя наука для недоразвитого общества и в двадцать первом веке никому не нужна, так как всем все по жизни ясно, технологии развиваются, народ умнеет и тоже развивается. Главное темп и динамика.
– Но ведь природа человека не меняется!
– Вот видите, вы ухватили суть. Технологии, темп, динамика, а природа человека не меняется. Как по-вашему, почему? Почему тормозится духовная эволюция?
– Потому что человек хищник. Духовная эволюция есть, но она медленная. Я читала, что первобытный человек целых тридцать тысяч лет приручал волка, представляете? Делал из него собаку. Мы сложнее волка, нам нужно больше времени.
Федор рассмеялся:
– Вы уверены, что иностранные языки ваше призвание?
– Я хочу уехать отсюда. Без языков никак…
– А семья?
– У меня никого нет. И спонсора тоже нет. Я даю уроки английского, еще стипендия. Через два года получу диплом и уеду…
Они помолчали. Ее руки лежали на столе. Маленькие, тонкие, с ненакрашенными ногтями. Федор представил, как накрывает ладонью ее руку. Пауза затягивалась…
– Вы не очень спешите? – вдруг спросила Лидия, и Федор вздрогнул. Покачал головой. – Пошли в парк, попрощаемся с летом. Сто лет там не была… Одной не хочется. Скоро осень с дождями, учеба, а потом зима…
Казалось, в конце каждой ее фразы стояло многоточие, в глазах – вопрос, а улыбка неуверенная, словно она спрашивала себя зачем. Она брала на себя самое трудное – первый шаг, понимая, что он его не сделает. Она видела, что он колеблется, позвала и молча ждала…
Они бродили в парке, потом вышли к реке, сбросили обувь и пошли босиком по теплому песку. И только когда небо заполыхало малиной, повернули назад. Им было о чем говорить. Лидия много читала, любила и знала историю, она знала, чего хочет: независимость, обеспеченность, интересная работа. Три кита. Возможно, близкий человек…
– Только не любовь, я не хочу терять голову…
– Я думал, девушки мечтают о любви, – заметил удивленный Федор.
Лидия расхохоталась, коротко бросила:
– Нет!
Ее рассуждения были вполне зрелыми, мысль она выражала твердо и уверенно.
– Любовь мешает и сбивает с пути. Достаточно просто симпатии…
«Обожглась?» – пришло ему в голову.
– Философы это прекрасно понимают, они все свободны. Вы вот тоже… Не встретили той единственной? – в словах ее звучала насмешка.
– Не все способны любить, – сказал он не сразу. – Это талант. Согласен, часто достаточно просто симпатии. И голова остается трезвой. Кроме того, не все умеют жить вдвоем. Но ведь это не зависит от нас, правда?
– Это талант, согласна. Наверное, у меня его нет. Мне никогда ничего не обломилось даром. Я много работаю, я знаю, чего хочу, и я это получу. Моя жизнь зависит только от меня. Во мне нет романтики, я слишком… не знаю, как сказать… Реалистична? Я не хочу размениваться, понимаешь?
Она сказала «понимаешь», а не «понимаете», словно случайно оговорилась.
– Понимаю. – Федор притянул ее к себе. – Никто не знает, что будет завтра…
Они целовались в темном уже парке, на террасе, где рано утром его ждал Иван. На парапете висели десятки замков, оставленных влюбленными: разноцветных, больших, маленьких и в виде сердечка. Внизу, у подножия вала, посверкивала речная быстрина, в ней отражались городские огни. Над рекой светился розовым закат, а над их головами были уже ночь и звезды.
…Разбудил Федора звонок мобильного телефона. На экране высветилось время: шесть ноль пять. Он был один. Лидия исчезла. Звонил Иван Денисенко. Федор подумал с досадой, что звонить ни свет ни заря становится дурной привычкой фотографа. Он вспомнил девушку Кротова, которая тоже исчезла. Сравнение было неприятное, какое-то знаковое, и Федор поморщился.
– Спишь? – спросил Иван с тоской. – А я не могу. Почему так хреново, Федя? Скажи как философ! Что не так с нами? Чего нам не хватает? А? Кто мы? Человек или червь?
Федор молчал, вопрос не требовал ответа. Ивану не спалось и хотелось участия, он продолжал развивать тему червя. Федор подумал, что Лидия не ушла, она в ванной. Он отбросил простыню и поднялся с дивана. Стоял посреди комнаты, прислушиваясь к звукам квартиры, до него доносилось из трубки невнятное чириканье Ивана, и было совершенно непонятно, о чем тот говорит. Странная девушка. Необычная. Чувствуется в ней какой-то надлом. Легкости нет, соответственной возрасту. Умная. Жесткая. Жесткая? Нет, пожалуй. Держит себя в руках. Бабушка держала в руках…
Как она сказала: в десять быть в постели, косметика – табу, короткие юбки табу, мальчики табу, кофе табу. Работа – главная добродетель. Работа и независимость, чтобы никакая тварь не смогла пинать… Сложная, видимо, жизнь была у бабушки. Родителей не помнит. Бабушка работала в аптеке, и он нее пахло лекарством. До сих пор ненавидит запах валерьянки. Принимала запреты как должное. Но видимо, было подсознательное желание вырваться. Сбежать. Спрятаться. Бежит до сих пор. Бабушки нет, а она все бежит. И от него, Федора, сбежала. Загнала себя в жесткие рамки: отъезд через два года, новая жизнь, отряхнуть прах и бежать дальше. От чего же она бежит? Мы – отголосок и отпечаток бытия. Продукт среды. Среда, воспитание, семейный уклад – цепь, с которой трудно сорваться. Привычка – страшная сила. Привычка и инерция. Слабые даже не пытаются сорваться, барахтаются в привычном мире, жалуются, ноют, но в душе довольны. Сильные пытаются сорваться. Говорит о себе скупо. Несколько раз повторила, что уедет. Словно убеждала, что действительно уедет. Не его, Федора, убеждала, а себя. Повторяла как мантру: уеду, два года, получу диплом и сразу…
«Хватит, – приказал себе Федор. – Что за гадкая манера раскладывать человека на атомы? Вспороть сознание и посмотреть, что внутри. Хватит. Это, в конце концов, неприлично. Будь выше праздного любопытства. С достоинством неси высокое звание философа. Она же тебе нравится! Ну и принимай ее как есть. Два года большой срок. Или падишах сдохнет, или осел. Как говорит Митрич, вернее, его матушка, реальность подкорректирует. Посмотрим».
Высокое звание философа! Ха! Вспомни еще академический кодекс чести – со студентками ни-ни! Переступил! Стареем, профессор, превращаемся в старого сатира, которому пофиг академические кодексы. Он вспомнил ее слова, что люди сложнее собак, и улыбнулся невольно.
Красивая девочка. Какая-то… неблагополучная. И ни записки, ни телефона. Что бы это значило? Все? Как говорят англичане: ван найт стэнд?[9]
Из лежащего на тумбочке мобильного телефона все еще доносились невнятные вопли Ивана, который взывал к нему как к философу и требовал немедленного ответа на вопрос: червь или не червь и в чем смысл.
– Ты меня слышишь? – кричал Иван из телефона. – Ты где? Федор! Что мне теперь делать?
«Что мне делать?» Это о чем? Видимо, Федор, увлекшись собственными мыслями, что-то пропустил.