Он с трудом дотащил ее до дивана. Кошка взвыла дурным утробным воплем, выгнула спину и спрыгнула на пол. Он принялся укладывать Саломею Филипповну, подкладывать под нее подушки, расправлять складки блузки. Сложил на груди руки, заметил серебряное кольцо на безымянном пальце левой руки, наклонился, рассматривая выбитые на нем знаки. Потом протянул руку и потрогал синюю жилку на шее, кивнул удовлетворенно. Кошка не переставала орать утробно, и он отшвырнул ее ногой. Она перевернулась в воздухе, тяжело ударилась о стену, упала и затихла.
Мирона достал из сумки двухлитровую бутыль с бензином, открутил металлический колпачок, встал и принялся широкими взмахами обливать бензином стены, стол, занавески… Облил себя и выругался. Потом рассмеялся, представив, что останется здесь и они уйдут вместе: Пигмалион и Галатея! И тогда его путь будет закончен! Двенадцать – совершенное число. Он – тринадцатый. Нового цикла не будет. Он устал… И кроме того, сомнения душу язвят. Он их гонит, но они все кружатся и не уходят. Жужжат, подлые, норовят укусить. Он не хотел идти к ведьме, те, другие, были чужие, а у них сродство душ, но нужна двенадцатая фигура… Остаться с ней? Сгореть на жертвенном костре? И тогда свобода…
Он взглянул на Саломею Филипповну – она вдруг шевельнулась и издала не то стон, не то хрип. Мирона оглянулся на темное окно, ему почудился чей-то взгляд. Поднес к глазам руки, сжал и разжал пальцы… Скрипнула дверь? Он снова оглянулся… Из черного провала дохнуло холодом, оттуда вдруг метнулась большая серая тень, и он ощутил густой запах псины. В следующий миг стальные челюсти сомкнулись на его шее, и он услышал хруст, показавшийся ему оглушительным – пес, вгрызаясь, ломал ему трахею, горло, позвонки. Мирона вяло удивился, что не чувствует боли, а только густое, влажное и горячее, бьющее толчками. Источник жизни, промелькнула мысль… Родник!
Последнее, что он увидел, были женские лица: нежно раскрашенные, полупрозрачные, с легким румянцем, они смотрели на него с ласковой улыбкой, кружились и покачивались…
Клеопатра тянула руки, обвитые змеями; жена… как ее звали? Инга! Инга улыбалась и кивала, другие, чьих имен он уже не помнил, смотрели призывно и манили.
За ними смутно виделись мужские головы с неразличимыми чертами… А поверх смотрело на него черное, мрачное, как старинный лик, осуждающее лицо Саломеи Филипповны.
Он хотел сказал ей: «Прости!» и «Спасибо!», но не сумел. Собачьи челюсти сжимались все сильнее, пес остервенело хрипел, тяжело упираясь расставленными лапами ему в грудь, и рвал, рвал, рвал… Еще миг-другой, и для Мироны все было кончено…
Глава 35Печаль, печаль…
На похороны Лидии собрался весь университет. С цветами и венками, молодые люди стояли кучками, перешептывались, с любопытством разглядывая бледное лицо девушки в гробу, со свечой в пальцах сложенных на груди рук. Влада, Иван Денисенко с неизменной камерой и Федор Алексеев стояли кучкой. Чуть поодаль – капитан Коля Астахов и Савелий Зотов. Лицо у капитана было официальным, у Савелия – расстроенным. Федор был мрачен, Влада плакала и впервые была не накрашена. Иван Денисенко с красной мятой физиономией заботливо поддерживал ее под локоть.
Федор ловил на себе любопытные взгляды студентов, коллег и думал: вот так рождаются легенды о красивой и трагической любви студентки и профессора. А летописец жития философа Федора уже точит перо, чтобы отобразить эпику в нетленном Интернете…
Бередящая душу тоскливая музыка смолкла, начались речи. Говорили многие – преподаватели, сокурсники, друзья… Все сказанное можно было выразить в нескольких словах: отличная студентка, хороший товарищ, скромная, добрая, всегда делилась и давала списать, нелепая страшная смерть, ждала своего принца. И взгляды на Федора. Он тоже сказал, что знал ее… Наткнулся на смешливый взгляд капитана, запнулся. Савелий кивнул, подбадривая. Федор смотрел на ее тонкое, милое, восково-бледное лицо в кружевах и бескровные губы, на синие тени под глазами. Заметил пару веснушек на переносице… Мы были знакомы недолго, сказал. Но… Дальше следовало «но». Но… что? Она нравилась мне, приятная, умная, серьезная девушка… То, что произошло, трагическая нелепость… Он выдавливал из себя дежурные слова, корчась от стыда, ему хотелось забиться в дыру и остаться наконец одному. Ему казалось, он предает ее! Кем бы она ни была – глупая запутавшаяся девчонка или отъявленная актриса и лгунья – она нравилась ему, он чувствовал искру, проскочившую между ними. Она не лгала ему! Она смотрела ему в глаза, отводила волосы с лица, улыбалась, он видел веснушки у нее на переносице… Так паршиво ему еще не было. Савелий смотрел сочувственно. Дельфийский оракул! Все понимает, а сказать не может. Но выражает взглядом и полон эмпатии. Капитан Коля Астахов иронически хмурится, на лице его выражение, которое Федор читает как: «Не хотел бы я, братец, оказаться в твоей шкуре!»
Девочка с некрасивой тайной. Не сейчас, сказал он себе. Потом. Когда-нибудь потом я все обдумаю, взвешу, наклею ярлыки и разложу по полочкам, как и положено философу. Не сейчас. Я тебе не судья. Ты мне не лгала, ты была со мной искренней. Я так думаю. Я хочу так думать. Вот и все, что нужно знать и помнить.
С кладбища расходились кучками, громко переговариваясь и уже смеясь. Юность жестока и легкомысленна. Через день о Лидии никто даже не вспомнит. Разве что Леня Лаптев напишет что-нибудь в своем блоге…
Легок на помине, парень тронул Федора за рукав и протянул ему прозрачную папку с бумагами.
– Что это? – спросил Федор.
– Наши эссе, задание. Детективная философия, помните? Все написали, вся группа. Вот, решили отдать, а то на выходные дождь обещали… – Он запнулся. – Федор Алексеевич, мы все с вами, от всей души! Честное слово! Все написали, даже Дуболом. Она была замечательная, ее все любили… Хотите с нами в кафешку? Помянуть…
Тронутый, Федор взял папку, сжал плечо Лени.
Вот и все.
Глава 36Что это было?
…Они сидели у Митрича, поминали. Настроение было… сами понимаете. Савелий не сводил с Федора взгляда больной коровы, даже капитан Астахов воздерживался от гадостей, которые вертелись у него на языке насчет неумения разбираться в людях, дурацкого идеализма – а еще философ! Иван Денисенко убежал провожать Владу, а то там Виталька один, и обещал тут же вернуться.
Сочувствующий Митрич принес бутылку «Хеннесси» – от заведения – и рюмки. Постоял, переминаясь с ноги на ногу, не решаясь спросить.
– Митрич, все путем, отбыли, проводили в последний путь, – сказал капитан.
– Да, да, я знаю! Бедная девочка! А убийцу посадят или отпустят? А то всяко бывает… Он уважаемый человек, у него связи.
– Посадят, Митрич, обязательно посадят. Вина доказана, обвинение предъявлено. Теперь не отвертится.
– А этого бизнесмена, Кротова, тоже он? Друг и партнер? Из-за бизнеса? Мамочка говорит, он!
– Скажи мамочке, что не он.
– А кто?
– Помнишь, я рассказывал, что к нему приехала мать? Которая бросила его, а потом нашла? Через сорок лет?
– Мать? – поразился Митрич. – Помню. Это она его?
– Нет, Митрич. Там еще есть брат, младший, законный. Мать от радости, что разыскала сына, отписала ему половину бизнеса. Думала младшенький тоже порадуется за брата, а он обиделся. А после того как мама рассказала ему про богатство Кротова, принял решение его устранить и получить наследство с двух сторон. Прилетел к нам, встретился с братом, тот пригласил его к себе. Они выпили, Кротов рассказал об умершей жене и пропавшей дамочке, пожаловался, что без снотворного не может уснуть. Вытащил из кармана пузырек, сказал, что утром забрал из аптеки новую дозу. А тот, улучив момент, всыпал ему прилично таблеток в коньяк…
– Гражданин Гучков, где вы достали таблетки? – спросил капитан. – Привезли с собой?
– Нет! – Алекс смотрел на капитана чистыми детскими глазами. – Я не привез! Я не пью снотворного. Он сам показал мне бутылочку и насыпал себе в рюмку. Сказал, что не может заснуть.
– Там ваши отпечатки, – сказал капитан. Он блефовал – на бутылочке были обнаружены только отпечатки Кротова.
Парень не стал отпираться:
– Я взял в руки, да. Посмотреть. Но он сам насыпал себе.
– Что было потом?
– Он… Миша пошел к себе в спальню, сказал, что хочет спать.
– Вы поднимались в его спальню?
Алекс смотрит непонимающе и молчит.
– Вы были у него в спальне? – повторяет вопрос капитан.
– Не был. Он ушел, а я остался. Прилег на диван, посмотрел телевизор и заснул.
– Что было потом?
– Потом я ушел. Утром уже.
– Вы не попытались увидеться с братом?
– Нет. Я решил, он спит. Просто ушел. Думал, мы увидимся днем.
– Как вы ушли?
Парень пожимает плечами:
– Там дыра в заборе. Через охрану идти далеко, и я через забор…
– На косяке двери в спальню ваши отпечатки, как вы это объясните?
– Ну да, я зашел посмотреть, думал, Миша уже не спит.
– Во сколько?
– Утром, когда проснулся. Было уже светло.
– Ваш брат спал?
Парень молчит. Говорит после долгой паузы:
– Миша умер.
Словацкий консул, присутствовавший при допросе, шевельнулся и кашлянул.
– Как вы поняли, что он умер?
– Он не дышал…
– Вам не пришло в голову вызвать «Скорую» или полицию?
– Я испугался и ушел.
– Зачем вы разбили телефон Кротова?
– Это не я! Это он наступил, случайно.
– Почему вы прилетели с чужим паспортом?
Парень снова молчит долгую минуту, потом говорит:
– Не знаю. Ошибся и только в аэропорту заметил, когда покупал билет. Это паспорт моего друга, мы живем вместе…
– А ваша мать знала, что вы познакомились с братом?
– Нет, я не успел сказать… Я бы сказал, я всегда хотел иметь старшего брата, хотел попросить у него денег на бизнес. Я бы сказал, но он умер. И я побоялся…
Капитан смотрел на этого недоросля, испытывая чувство гадливости – малый вертелся как уж на сковородке, и «отмазки» его были глупыми и незрелыми. Коля с трудом представлял себе, что этот глуповатый на вид парень задумал и исполнил практически безупречный план по устранению старшего брата, нигде не проколовшись. Капитан не был бы собой, если бы после визита в райотдел семейства Гучковых не перезвонил дежурному и не спросил про визы в их паспортах. Все верно, отрапортовал дежурный. Катаржина Гучкова прибыла двадцатого марта сего года, убыла двадцать седьмого. Александр Гучков прибыл двадцать второго августа. То есть на момент смерти Кротова, на ночь с пятнадцатого на шестнадцатое августа, у него было алиби, как они считали. А этот паршивец прилетел пятнадцатого по чужому паспорту! Сделал дело и на другой день убыл. На вид дурак дураком, а сработал четко. Хлопает глазками и врет как по-писаному. Инфантильное цифровое поколение без всякого понятия о добре и зле. Ему, капитану Астахову, с самого начала проверить бы его пальчики да сравнить с теми, что в доме Кротова…