[33], а ее величество и принц Филип озирали всех с добродушным недоумением.
— Вы гляньте на этих чертовых паразитов, — произнес мистер Сёркис, ощериваясь на экран.
Трое друзей оторопели.
— Ой, ну не знаю. По-моему, она молодец, — сказал Филип.
— Очень полезно для туризма, — сказал Бенджамин.
— Она к нам в университет разок приезжала, — сказал Стив. — Приятная дама.
Возникло краткое молчание, и под разочарованным взглядом мистера Сёркиса все вдруг осознали, до чего консервативными и пожилыми кажутся. Смутившись за всех разом, Филип заспешил дальше:
— Так, Бенджамин, ты привез книгу?
— Привез.
Чтобы достать две коробки, сложить разные разделы в правильном порядке, поснимать с них всех резинки и так далее, ушло немалое время — в том числе и потому, что стол, за которым они сидели, оказался недостаточно просторным для целых гор бумаги, не говоря уже о стопке дисков, на которых хранились файлы с музыкой. Друзья перебрались за соседний столик — самый большой в пабе, где уместилась бы компания в десять персон, и там Фил, Стив и мистер Сёркис несколько мгновений смотрели на рукопись в обалделом молчании.
— Блин, — проговорил Стив, — в смысле, я знал, что она большая, но не отдавал себе отчета…
— Как тебе это удалось, Бен? — спросил мистер Сёркис. — Ни разу не приходило в голову просто… остановиться?
— Я не могу остановиться, — ответил Бенджамин просто, — пока не доберусь до конца.
— Справедливо, — проговорил Стив.
Шёрли Бэсси покинула сцену под продолжительные аплодисменты, ее место заняла Кайли Миноуг.
— Итак, вот что я сделал, — пояснил Филип, — я попросил Стива прочитать материалы личного свойства, Тома — политические фрагменты, а сам прослушал музыку и попытался сообразить, как это все сцепляется воедино.
— Вполне себе план.
— Да, ну… Давайте поглядим, кто как справился. Стив, каково было твое первое впечатление?
— Слишком длинно, — не задумываясь сказал Стив.
— Окей. Том, какие выводы сделали вы?..
— Длинно, вообще ни в какие ворота, — произнес мистер Сёркис, не дожидаясь окончания вопроса.
— Хорошо, — сказал Филип. — Вижу, у нас тут складывается закономерность. Это полезно. Так, в отношении музыкальной части все несколько запутаннее. Видите ли, я не вполне уверен… — он примолк и виновато глянул на Бенджамина, — не вполне уверен, что понимаю, какую задачу выполняет музыка — в общей структуре. Частично она казалась несколько… ну, избыточной.
Автор/композитор ощетинился и сказал:
— Когда ты говоришь «частично»…
— Ну, думаю, на самом деле я имел в виду… ее всю.
— Всю музыку?
— Да.
— Избыточной?
— «Избыточной», понятно, жестковато, — проговорил Филип, — но… в этом контексте верно, как мне кажется.
За столом воцарилось неловкое молчание. По телевизору Кайли Миноуг выкрикивала «Никак не выброшу тебя из головы»[34] с энергией, не сообразной ее сорока четырем годам.
Бенджамин молчал долго, а затем выпалил:
— Да, вы правы. Я знаю, что вы правы! Весь этот замысел соединить музыку с печатным словом был нелеп с самого начала. Я ни разу не продумал его целиком, ни разу толком не задался вопросом, что вообще делаю, я…
Не говоря больше ни слова, он сгреб стопку дисков со стола и сбросил их в коробку.
— Вот. Мне полегчало. Теперь имеем нечто попроще. Просто книга. Просто очень, очень толстая книга.
— Слишком толстая, — сказал Стив.
— Слишком толстая, — согласился Бенджамин.
— Можно ее укоротить, — предложил мистер Сёркис, — если избавиться от кое-каких политических и исторических кусков.
Бенджамин обдумал предложение. Почувствовал, что его бывший учитель не до конца с ним искренен.
— Когда вы говорите «от кое-каких»… — подсказал он.
— Я имею в виду всё. В смысле, это интересно и все такое прочее, но… мне не показалось, что там есть сущностное качество, это особое нечто…
— Речь о половине книги, — напомнил ему Филип.
— Да. Но мы же сошлись во мнении, что она слишком толстая.
— Окей, — мрачно выговорил Бенджамин и убрал со стола части II, IV, VI, VIII, X, XII, XIV и XVIII, сложил кипы бумаги обратно в коробки, в которых привез. Стол теперь был лишь наполовину укрыт отпечатанными страницами, и роман внезапно показался гораздо более умопостигаемым.
— Так, Стив. Твои соображения.
— Мои соображения. Окей. Ну, перво-наперво, у меня была всего неделя на чтение, и потому прочесть все целиком я не успел. Но то, что успел, прочитал с удовольствием. Попадались прекрасные описательные пассажи, и… знаешь, Бенджамин, ты очень талантливый писатель. Но это и незачем тебе говорить.
— Спасибо, Стив.
— Странным же в этом, однако, — с поправкой на то, какой ты талантливый писатель и до чего прекрасными были описательные пассажи и все прочее… — странным было, подозреваю, то, до чего… ну, до чего скучно это было.
После этого замечания последовала самая долгая и самая потрясенная тишина. Никто не знал, что сказать, но все остро осознавали, что Элтон Джон поет у Букингемского дворца «Пока стою́ я»[35].
— Скучно? — проговорил наконец Бенджамин дрожащим голосом. — Окей. Такого я не ожидал, но если тебе так показалось…
— Пойми меня правильно, — сказал Стив. — В смысле, там была одна часть, которая мне по-настоящему понравилась. Которая о тебе и Сисили.
— А! Да, — сказал Филип. — Ее я тоже читал. И мне та часть очень нравится. Написано действительно от души, подумал я.
— В смысле, не скучно?
— Штука в том, что… ну, это замечательная история твоей жизни, правда же, Бен? Большая любовь. Как вы познакомились в школе, как ты Сисили нашел, как опять потерял, как она искала тебя годы спустя… И то, как ты это рассказываешь, — совершенно на другом уровне по сравнению с остальной книгой. Само письмо на совершенно другом уровне.
— Но это же всего страниц двести от всей вещи.
— Это правда, но… знаешь, двести страниц — хороший объем для романа. Гораздо лучше, чем пять тысяч.
Часть, о которой шла речь, — маленькая отдельная стопка на углу стола, который оказался ближе всего к Бенджамину. Он взял листки, перебрал их.
— Ты говоришь, что мне стоит оставить это и… выбросить все остальное?
— Мне кажется, это издать можно. Уверен, что у тебя получится это издать.
— Но этой части не полагалось быть отдельной от остальной книги. У нее ни своего названия нет, ничего.
— Спорим, название ты придумать сможешь.
— Та сцена, — сказал Стив, — где она пропадает на три или четыре года, а ты покупаешь джазовую пластинку, ставишь ее, и там мелодия, из-за которой ты думаешь о Сисили. Как называется? «Роза без единого шипа». Красиво же, ну.
— Стив прав. Вот тебе и название, — сказал Филип.
— Да, неплохо… — Чем дольше Бенджамин обдумывал этот вариант — хотя признаться ему не позволяла гордость, — тем больше он ему нравился. Может, дело в усилиях, какие понадобились, чтобы дотащить две здоровенные коробки, набитые бумагой, с парковки в паб, но у Бенджамина было сейчас устойчивое ощущение, что эта книга — физическое бремя, тяготившее его тридцать лет, а сегодня это бремя чудесным образом сняли с его плеч. Едва ли не чересчур хорошо, аж не верится, и, возможно, поэтому он продолжал измышлять возражения. — Но все же никто не захочет это публиковать.
— Я это опубликую, — сказал Филип.
— Ты?
— Да, я. Я издатель.
— Думаю, я сначала попробую настоящего… в смысле, издателя покрупнее.
— Конечно, — сказал Филип. — Отправь в «Фабер». Отправь в «Джонатан Кейп». Было б глупо не отправить. Но если они откажутся, я это напечатаю. Пора мне уже издать что-нибудь приличное.
Щедрость этого предложения тронула Бенджамина.
— Ты правда готов? — спросил он.
— Конечно.
— И все же я бы предпочел, чтобы у этого был серьезный… в смысле, кто-то из более солидных издателей.
— Разумеется. Само собой.
Решив этот вопрос, они обратили свое внимание на Пола Маккартни, справлявшегося у дворцовых ворот с довольно приблизительной версией «Ну и пусть». Лишь через несколько минут Филип осознал, что мистер Сёркис в последней части разговора почти не участвовал.
— Ну как, вы с нами согласны, Том? Вам тоже кажется, что Бенджамину стоит попробовать издать эту одну часть?
— Вообще-то, ее я не читал, — напомнил он.
— Да, но вы читали много чего в других главах.
— Верно, — горестно согласился он.
— Ну вот на основании этого дадите ли какой-нибудь совет?
— Дам ли я какой-нибудь совет Бену на основании того, что я прочитал?
— Да.
Песня подошла к концу, публика зааплодировала, мистер Сёркис нахмурил лоб, осторожно выбрал слова и, повернувшись к Бенджамину, сказал:
— Ты никогда не думал преподавать? Еще, между прочим, не поздно.
14
Софи сидела на улице у бара «Vieux Port»[36], попивая второй бокал розового — обескровленного из-за кубиков льда, быстро в нем таявших, — и тут зазвонил телефон. Иэн. На миг она задумалась, отвечать ли. Затем вспомнила, что обещала позвонить ему, когда доберется, и забыла — и теперь чувствовала себя виноватой. Приняла звонок.
— Привет, — сказала она.
— Ты где?
— Во «Вьё-Пор», взяла бокал вина.
— Доехала нормально, значит? Сказала же, что позвонишь.
— Ага, прости, я забыла.
— Я волновался.
— Ну, если б в самолете оказалась бомба, о ней бы уже было в новостях.
— Я понимаю. Я следил за твоим рейсом по «Флайт-радару».
— Какое ты солнышко — так беспокоиться.
— Как твоя комната?
— Самая обычная студенческая.
— А Марсель как?
— Не знаю. Пока ничего не видела дальше студенческой общаги и этого бара. А бар очень милый, надо сказать.