— Почему я не удивляюсь? — проговорил Чарли. — Неизменный главный интеллектуал у нас. Творческий гений. Где можно разжиться экземпляром?
— Прямо тут. У них парочка есть в магазине.
— Великолепно. У тебя только что состоялась продажа.
Уходить Чарли не торопился. В четыре часа у него ожидался детский праздник, но до этого — ничего, и он был рад разделить с Бенджамином и Колином неспешный обед. Затем Колин объявил, что желает навестить зоологический отдел: ему нравилось смотреть на карпов кои и тропических рыбок, он глазел на них по нескольку минут, зачарованный раззявленными ртами и меланхолическими глазами, словно пытался понять их грёзы и проникнуть в их воспоминания. Сказал, что придет потом к Бенджаминовой машине. И вот Бенджамин с Чарли отправились в книжный, по дороге пройдя мимо детского театра.
— Ты глянь, кто на сцене, — проговорил Чарли недобро, кивая на открытую дверь.
Бенджамин глянул и увидел, что человек, развлекавший кружок детворы, облачен в белый медицинский халат, резиновые сапоги, у него наклеенные усы и кожаный шлем авиатора Второй мировой. Бенджамин помнил его с прошлого раза — его обиженное поведение вне сцены и хамскую враждебность к Чарли. Что между ними такое? Он увидел, что Чарли перехватил взгляд Доктора Сорвиголовы и ощерился; второй клоун тоже его заметил — и оскалился в ответ, не выходя из образа. В тот миг воздух заискрил и задрожал от ненависти и злобы, хотя, стоило им отойти, Чарли тут же посветлел, вернул себе прежнюю жизнерадостность как ни в чем не бывало, и потому Бенджамину не показалось, что уместно заикаться на эту тему или же спрашивать, что происходит.
В книжном Чарли взял оба экземпляра «Розы без единого шипа» с центральной выкладки, прочел цитату на обложке, похвалил ее дизайн и сказал:
— Так. Я забираю обе.
Чтобы насладиться мигом торжества, Бенджамин отправился с Чарли к кассе. Продавщица восхитилась, вероятно, меньше, чем ожидалось, и пробила продажу с механическим безразличием.
— Это автор, между прочим, — сказал Чарли. — Не помешало бы с ним носиться. Он местная знаменитость.
— У нас тут много авторов, — отозвалась она.
— Ну ладно. — Чарли глянул на Бенджамина и скроил гримасу. — Можешь подписать для меня, Бен, раз они уже оплачены?
— Конечно. — Бенджамин положил книги на стойку и извлек ручку. — Обе тебе?
— Одна мне. Вторая — «Анике», пожалуйста.
— Что-то специальное?
— Да нет. — Он задумался. — На ее экземпляре напиши, если можно: «Удачи в учебе».
— «Удачи в учебе», — повторил Бенджамин, пока писал эти слова, после чего с гордостью вручил книги Чарли. Первые автографы — если не считать экземпляров Фила, Лоис, Софи и отца. Он сказал, обращаясь к продавщице: — Придется теперь дозаказать еще.
— Все в порядке, — отозвалась она. — У нас еще штук сорок в подсобке.
— О. Желаете, я вам их тоже подпишу?
— Лучше нет. Они у нас и так-то идут туго. А если подпишете, мы их вернуть не сможем. Будут считаться бракованными.
Бенджамин задумался, сколько еще огорчений сможет вытерпеть от этой женщины.
— Вы вообще хоть один экземпляр продали? — спросил он.
— Парочку, — сказала продавщица, — но покупатели их вернули.
— Вернули? Почему?
— Подозреваю, дело в названии. Они думали, это о выращивании роз. Сюда в основном за этим приходят, вы же понимаете. Художка у нас не очень-то в ходу.
Пора было идти и ждать Колина в машине. Пока они петляли среди садовой мебели, Бенджамин не мог не задуматься над хрупкими коммерческими перспективами своей книги, но наконец отвлекся от этих мыслей и вспомнил, о чем хотел спросить у Чарли.
— Кто же такая эта Аника?
— Как и всё в моей жизни, это долгая история, — ответил он. — Можем пообедать как-нибудь в ближайшее время? Я бы очень хотел хорошенько наверстать упущенное.
— Непременно. Давай.
— В общем, — сказал Чарли, когда они вышли из бескрайних внутренних владений «Вудлендз» и двинулись по столь же обширной парковке, — если вкратце — я в некотором смысле ее отчим. Ее мать разведена — они живут вдвоем… и…то есть я не женат на ее матери, ничего такого, но провожу у них в доме много времени и стал, видимо, этакой отцовской фигурой. По крайней мере, хотел бы ею быть… Все сложно. Кавардак, если честно, Бен. Мне бы помогло поговорить с тобой чуток обо всем этом. Немногих я знаю людей, которые понимают… человеческую душу и все ее таинства.
Бенджамина этот комплимент тронул, но услышать такой оборот от Чарли было удивительно — он намекал на неочевидные запасы чуткости и уязвимости.
— Ну не знаю, — сказал он, чтобы укрепить взаимное доверие. — Когда прочтешь мою книгу — поймешь, что с эмоциями у меня в жизни было много трудностей, и…
— Ох ЕБ ТВОЮ МАТЬ! — завопил Чарли. — Ебте, ах ты блядская блядь сучья!
Бенджамин замер и вытаращил глаза от изумления. Они дошли до автомобиля Чарли — древнего, но прилежно начищенного и блестящего «ниссана-микры», и Чарли с бешенством и отчаянием смотрел на краску на водительской стороне. От передней фары до стоп-сигналов тянулась длинная, глубокая царапина, оставленная монетой или каким-то другим приспособлением.
— Он это сделал, — проговорил Чарли, цедя слова сквозь зубы. — Он это сделал, подонок. Я его убью, клянусь. Расколю ему башку и лицо ему изрежу, бля, выкидушкой.
Он развернулся и уже собрался рвануть обратно в садоводческий центр. Бенджамин наложил на его плечо сдерживающую руку.
— Чарли, не наделай глупостей, — произнес он. — Я понятия не имею, что у вас с ним такое, но… насилие — не ответ. Никогда не ответ. — А затем, чтобы хотя бы отвлечь его, добавил: — Так что, когда пообедаем?
Чарли помедлил, тяжко дыша, гнев все еще владел им почти целиком. А затем ответил:
— Ну да, ты прав. — После чего извлек телефон, чтобы глянуть в календарь, и миг кризиса миновал.
20
14 апреля 2015 года Консервативная партия обнародовала манифест перед грядущими всеобщими выборами. Дуг прочел первый абзац вступления Дэвида Кэмерона, пока ждал приезда Найджела на их привычную встречу в кафе рядом со станцией подземки «Темпл». «Пять лет назад, — читал он, — Британия была на грани…»
С тех пор мы многое повернули вспять. Ныне британская экономика — одна из самых быстрорастущих в мире. Мы вновь берем в свои руки контроль над финансами страны. Долю дефицита в экономике мы сократили вдвое. Трудоустроено больше людей, чем когда бы то ни было раньше. Британия встала на ноги, она сильна и крепнет с каждым днем. И это не произошло само собой. Это результат трудных решений и терпеливой работы в согласии с нашим долгосрочным экономическим планом. Но самое главное, это итог непревзойденных усилий всего народа, когда каждый принес свою жертву и каждый сыграл свою роль… Наши друзья и соперники за рубежом смотрят на Британию и видят страну, которая привела свой дом в порядок, страну на подъеме. Они видят страну, которая верит в себя.
— Вы писали что-то из этой чепухи? — спросил Дуг, когда вечно юный заместитель помощника начальника отдела коммуникаций явился и сел напротив.
Найджел расплылся в ледяной улыбке, однако вроде бы не удивился и не очень-то смутился от такого гамбита.
— Ах, Дуглас, — сказал он, — вечно вы нападаете. Вечно пытаетесь заработать первое очко. Реши я, что вы хоть что-то из этого всерьез имеете в виду, обиделся бы. Но я неплохо узнал вас за все эти годы.
— Как боевой дух в Доме десять? — спросил Дуг, передавая Найджелу капучино, который уже заказал для него. — Паника зашкаливает, надо полагать.
— Уверенность, Дуглас, энтузиазм — вот что зашкаливает. Дэйв готов к этой борьбе — знаете почему? Потому что уверен, что выиграет.
— Он, стало быть, на опросы общественного мнения не смотрит?
— Мы никогда не обращаем никакого внимания на опросы общественного мнения. Они всегда ошибаются.
— Теледебаты прошли так себе. Эд Милибэнд[85] выступил довольно ярко.
— Эд славный парень, но он нас не беспокоит. Народ этой страны никогда не выберет премьером марксиста.
— Где вы вычитали, что он был марксистом? — спросил Дуг. — В «Дейли мейл»? Эд Милибэнд не марксист.
— Его отец был марксистом. Как пишет «Дейли мейл».
— Ой, да ладно вам, Найджел, что за глупости. Если отец марксист, это не означает, что сын марксист. У вас отец проктолог. Вы в таком случае кто?
— Вы то и дело вспоминаете профессию моего отца. Вам геморрой покоя не дает до сих пор?
Дуг вздохнул. С Найджелом они встречались два-три раза в год уже пять лет, но, насколько Дуг мог судить, он никак не приблизился к тому, чтобы пробиться сквозь этот фасад Найджеловой жизнерадостной помраченности.
— Поделом мне, — сказал он, — зря я думал, что вы поведете себя как-то иначе и не станете делать вид, будто все тип-топ. У вас, в конце концов, работа такая.
— Я бы не сказал, что все тип-топ, Дуг. Чуточку самодовольно так думать, если позволите. У нас по-прежнему много трудностей. Режим экономии все еще кусается — и тяжелее всего тем, кто менее всего способен с ним жить. Дэйв в курсе всего этого. Он не чудовище, что бы вы там о нем ни думали. Но мы довольно неплохо улавливаем настроения в стране, и, очевидно, когда все так трудно, когда будущее неопределенно, люди же не психи, чтобы голосовать за перемены. Преемственность, стабильность — вот чего они себе хотят, чтоб пережить лихую годину.
Дуг почесал голову.
— Но это же буквальная бессмыслица. При текущей администрации в стране бардак, а потому единственный выход — голосовать за текущую администрацию?
— В сухом остатке — да. Как раз вот эту очень отчетливую мысль мы собираемся донести до электората в ближайшие несколько недель.
— Что ж, удачи вам.
— Выбор сейчас — между сильным и устойчивым правительством Дэвида или слабым и беспорядочным Эда, которому, вероятно, придется вступить в коалицию с шотландскими националистами. Вы вдумайтесь!