Срединная Англия — страница 37 из 76

— Она бы с радостью, но уехала в Амстердам. У нее берут интервью для документального фильма по Вермееру. — Она изо всех сил старалась делать вид, что не считает это чем-то выдающимся.

— Ух ты, уже и телевидение? — На Дуга это произвело впечатление.

— Ну… всего лишь «Скай Артс».

Они сидели в ресторанном баре с предварительной бутылкой шампанского. Дуг представил всем Гейл — как «приемлемое лицо партии тори». Филип подчеркнуто подал ей бокал, налил шампанского и пригласил сесть рядом.

— Ну давай, — сказал Дуг, — доложи нам, как все случилось. По-моему, это самый странный выбор победителя с тех пор, как Евросоюз получил Нобелевскую премию мира в 2012-м.

— Я пока ничего не получил, — поправил его Бенджамин. — Я пока даже не в коротком списке — только в длинном. — Но улыбка с его лица не сходила все равно. Лоис, сидевшая рядом, задумалась, до чего милая это улыбка и как редко в последние годы она ее видела.

— Ну конечно, я подал заявку из-за призовой суммы, — сказал Филип, — потому что само собой же? Пусть и не думал, что книге хоть что-то вообще светит… в смысле, извини, Бенджамин, я не хотел, чтоб показалось…

— Все в порядке, — отозвался Бенджамин. — Я понимаю, в каком ты смысле.

— Я и забыл про это дело, пока в прошлую среду не раздался звонок — ни с того ни с сего. От организаторов премии, из Лондона.

— Потрясающе. Прямиком в Высшую лигу. Ну, Бен, потрясающее же чувство наверняка. Сам подумай, даже Лайонел Хэмпшир в этом году не попал.

Так и было. Когда объявили длинный список, те немногие газеты, что не поленились доложить об этом, начинали с новости, что выдающийся беллетрист в этом году оказался «отвергнут» — как принято выражаться в таких случаях — членами жюри, которых, судя по всему, не впечатлил его худосочный и вычурный шестой роман «Занятный расклад артишоков».

— Немудрено, — сказала Лоис. — Читала я эту книгу, барахло. Ни в какое сравнение с твоей.

— А «Лэдброуки»[92] уже огласили ставки? — спросил Дуг. — Сколько за тебя предлагают?

— Пока сто к одному.

— Ясно. Большой кредит доверия, значит. Но все равно игра свеч стоит.

— Я не выиграю, — сказал Бенджамин. — Даже в короткий список не попаду.

— И что? — сказал Филип. — Мы с Кэрол уработались, язык на плечо. Каждый «Уотерстоун» в этой стране пожелал полдесятка экземпляров. Продажи подскочили на три тысячи процентов. Телефон раскалился. Бен у нас теперь — история. Лучшая на свете: отважный чужак против больших пацанов. Англичане обожают белых ворон. Я был на местном радио, говорил о Бене, в итоге дал интервью «Радио Четыре». А на той неделе еще две газеты приедут Бена интервьюировать.

— Общенациональные?

— Общенациональные.

Дуг поднял бокал.

— Молодец, дружище. Давно пора. Ты заслуживаешь этого как никто другой. — Он огляделся — убедиться, что все готовы выпить. — За Бенджамина.

— За Бенджамина, — откликнулись они.

Бенджамина захлестнуло чувством. Всматриваясь в улыбающиеся лица — в лица его старейших и ближайших друзей, в лицо любимой сестры и даже в лицо Гейл, с которой они только-только познакомились, но он уже начал к ней проникаться, — он ощущал себя так, будто тонет в оторопи, слаще которой ничего не бывает. И в лучшие-то времена застенчивый (а сейчас были времена точно лучшие), никогда не ловкий со словами, если не было возможности хорошенько их обдумать, прежде чем доверить бумаге, он в тот миг упивался счастьем — счастьем столь полным, что выразить его не получалось совсем. Оставалось лишь — как обычно — прибегнуть к преуменьшениям и самоиронии.

— Спасибо вам всем, — сказал он. — Но давайте не увлекаться. Это лотерея, вот и все, и мне просто очень-очень повезло.

— Ну так и радуйся, боже ты мой, — сказал Филип, хлопая его по спине. — Большинству людей и пятнадцати минут славы не перепадает.

— Я бы не называл это славой…

— Ой, Бен! — одернула его Лоис.

— К тебе журналисты едут общаться, верно? — сказал Дуг. — Твоя фотография будет в газетах. Красивые женщины станут падать к твоим ногам. Тебя начнут узнавать в общественных местах.

До все еще отнекивавшегося Бенджамина дошло, что кто-то ошивается у него за плечом. Он повернулся и увидел молодую белокурую женщину, которую можно было без особого преувеличения назвать красивой, — она стояла рядом, смотрела на него с уважением и ждала, когда сможет обратить на себя его внимание.

— Прошу прощения, — сказала она с обаятельной заминкой в голосе, которую легко было расценить как почтительность. — Вы же… Бенджамин Тракаллей?

Все умолкли. Казалось, они вместе стали свидетелями начала Бенджаминовой новой жизни.

— Да? — ответил он с вопросительной интонацией. А затем повторил — горделивее, увереннее: — Да. Да, это я.

— Отлично, — сказала женщина. — Ваш столик накрыт.

23

Август 2015-го

Церемония открытия Олимпийских игр 2012 года подействовала на Соана глубоко и по-особенному. Она изменила направление его исследований: Соан теперь сосредоточился на литературных, кинематографических и музыкальных образах английскости. В частности, провозившись с этой темой несколько месяцев, он очаровался представлением о Глубинной Англии — начал все чаще сталкиваться с этим понятием и в газетных статьях, и в научных журналах. Что это, если поточнее? Психогеографическое явление, связанное с деревенской лужайкой, соломенной крышей местного паба, красной телефонной будкой и тихим стуком крикетного мяча о биту? Или же, чтобы полностью постичь его, необходимо погрузиться в сочинения Честертона и Пристли, Х. Э. Бейтса и Л. Т. К. Ролта?[93] Помогает ли смотреть «Кентерберийский рассказ» Майкла Пауэлла или «Как прошел день?» Кавальканти?[94] Обнаруживается ли музыкальная выжимка этого понятия в работах Элгара, Вона Уильямса или Джорджа Баттеруорта?[95] В полотнах Констебла? Или на самом деле мощнее всего оно выражено в аллегорической форме у Дж. Р. Р. Толкина, в том, как он придумал Шир и населил его пасторальную идиллию доблестными, сосредоточенными на своем хоббитами, склонными к дрёме и самодовольству, если оставить их в покое, яростными, если им досадить, и едва ли не самое лучшее в этих существах — хотя с виду это менее всего вероятно — то, что на них можно положиться в трудный час? Вероятно, существовала связь или даже сущностное родство с французским идеалом La France profonde[96]… Соан часто разговаривал об этом с Софи, до позднего вечера по вторникам и средам, когда она ночевала у него в квартире в Клэпэме, но им так и не удалось определиться с понятиями, снять ключевые вопросы, что такое в самом деле Глубинная Англия или где ее искать. Но утром в воскресенье 9 августа 2015 года Софи, как ей показалось, ближе всего подошла к решению этой загадки. Если Глубокая Англия существует, решила она, — ее место здесь, у пятой лунки в «Загородном гольф-клубе» Кёрнел-Магны.

Софи наблюдала, отчасти оторопело, отчасти с брюзгливым восхищением, как Иэн оценил положение своего мяча на краю фервея и быстро, решительно вытащил из сумки клюшку.

— Айрон номер семь, — пояснил он — будто это добавляло смысла.

— Отличный выбор.

Софи произнесла это так, что, как ей казалось, было очевидно: она понятия не имеет, что Иэн имеет в виду, но он уже встал у мяча и прикидывал расстояние до лужайки, а потому ему недосуг было замечать.

За миг до удара по мячу воцарилась почти идеальная тишина. Да, слышались птичьи трели, но они лишь подчеркивали во всем остальном глубинный покой. Не доносился шум автомобилей с М40 неподалеку, никакого даже малейшего рокота, его, возможно, глушили деревья — изящная цепочка дубов и лиственниц, окаймлявшая восточную сторону фервея, терпеливо и прилежно стоявшая на карауле при этом тщательно постриженном пейзаже. Солнце палило в безоблачном небе — небе насыщенной безупречной синевы. Это утро вообще было симфонией синего и зеленого: над Софи — небо, справа от нее, в отдалении, — переливчатая синева водной преграды, маленького искусственного пруда, вокруг Софи — разнообразная зелень, обустроенная и человеком, и природой, бесконечно умиротворяющая и приятная для глаз. Ход времени словно отменен. Софи завладел беспредельный покой. В этом драгоценном сокровенном пространстве ничто не значило больше и не было важнее простой лобовой задачи: загнать мяч в лунку как можно меньшим количеством ударов.

Иэн все еще слегка переминался с ноги на ногу, приноравливал свой центр тяжести; еще раз осторожно разместил клюшку у мяча, затем замахнулся и мощным, изящным движением ударил. Мяч вспорхнул ввысь, описал красивую дугу, на миг исчез из вида, а затем плюхнулся на траву и, подпрыгнув, замер примерно в шести футах от лунки.

— Славно, — промолвила миссис Бишоп, стоя прямо позади Иэна.

— Действительно очень хорошо, — произнес мистер Бишоп с другого края фервея, где его мяч застрял в высокой траве.

Мистер Ху, последний из четверки, не сказал ничего. Он стоял посередине фервея и уже пошел вперед, таща за собой тележку, к своему мячу, чуть было не улетевшему в песок.

— У тебя хорошо получается, — сказала Софи, пока Иэн запихивал клюшку обратно в сумку.

Он улыбнулся.

— Раз на раз не приходится.

Двинулись вперед по солнышку. Софи взяла Иэна под руку.

Эта новая привычка — игра в гольф каждое воскресное утро — уже несколько месяцев была для них источником напряжения. Иэну играть нравилось всегда, однако эти еженедельные походы стали священными: три часа на поле, обычно с Саймоном Бишопом и его родителями, а затем обед с матерью — либо у нее дома, либо при гольф-клубе. Вместе с футбольными матчами по субботам это означало, что их выходные почти целиком посвящены спорту, и получалось, что основную часть суббот и воскресений Софи проводила в одиночестве у них в квартире.