Срединная Англия — страница 40 из 76

— Конечно, — ответил Бенджамин.

Он откинулся на спинку дивана и попытался расслабиться. Вид на Северн, струившийся под окном, обычно успокаивал его, но не в это утро. Никак не удавалось стряхнуть ощущение, что Гермиона (чьи материалы, как предупредил Филип, иногда бывают «резковаты») отстраненно обозревает обстановку его дома и выносит суждение о каждой вещи, дизайнерском решении, предмете мебели.

— Итак… вы начали писать совсем молодым, верно?

— Да. Лет в десять или одиннадцать. Помню…

— Ваши родители были писателями?

— Нет, совсем нет. Мой отец работал на заводе «Бритиш Лейленд» в Лонгбридже, мама сидела дома. Она была домохозяйкой.

— А вы ходили в местную школу?

— Я учился в «Кинг-Уильямс», ближе к центру Бирмингема. Так родители решили.

— Как думаете, это было верное решение?

— Полагаю, да. В смысле… совсем недавно я восстановил связь с одним моим старейшим приятелем из начальной школы, с которым мы не разговаривали больше сорока лет, и в результате осознал, как британская образовательная система способна, ну… разделять людей.

— Чем он сейчас занимается? — спросила Гермиона, прилежно записывая.

— Он клоун.

Она подняла голову.

— Клоун?

— Детский массовик-затейник.

— Ну, в любом случае это славно, что вы теперь общаетесь. К писательству вы начали серьезно относиться еще в школе?

— Ага, я очень рад, что вы об этом спросили, — отозвался Бенджамин. — Потому что, оглядываясь в прошлое, я в силах определить с большой точностью, когда это произошло. Ноябрь 1974 года, мой друг — его звали Мэлкомом, он был парнем моей сестры, — взял меня на концерт в клуб «Барбарелла». И там, среди прочих, играла группа под названием «Хэтфилд и Север»[98]. Сейчас мы считаем то, что они тогда играли, прог-роком, но тогда этого понятия толком не существовало, как вы, наверное, помните…

Гермиона, почуяв, что он ждет от нее хоть какого-то подтверждения, сказала лишь:

— Я родилась в 1989-м.

— О. Ну да. Окей. Так вот, сильнее всего в тот вечер меня пробрало в «Хэтфилде и Севере» их сочетание свежести, самобытности, полного переосмысления формы и музыки, которую было легко слушать, она по-настоящему приглашала к себе слушателя. И я подумал: «Вот что я должен делать как писатель». Например, в их первом альбоме была композиция под названием «Белая цапля», ее сочинил их гитарист, и если слушать внимательно, там не только размер меняется каждые несколько тактов, но и мелодия претерпевает необычайные модуляции, смены тональности и при этом остается очень липучей, очень привлекательной для слуха. И я тогда задумался: да, если за тем, что ты делаешь, тематически нетрудно следить, если читателю дается сильная сквозная линия хоть в сюжете, хоть в выборе идей, хоть в персонажах, хоть в чем…

Он осознал, что Гермиона уже некоторое время совсем ничего не записывает.

— Одним словом, — подытожил он, — для меня это был поворотный момент. «Хэтфилд и Север». «Барбарелла». Ноябрь 1974 года.

— Ага. — Она черканула еще пару слов — или, по крайней мере, сделала вид. — И примерно тогда же вы влюбились в ту девушку и она вдохновила ваш роман?

— Да, более-менее.

— В книге вы зовете ее Лилиан. Каково ее настоящее имя?

— Боюсь, я не могу его назвать.

— Но это реальный человек, да? Она еще жива?

— Да.

— То есть ваша книга — вовсе не роман, это, по сути, мемуары, но с измененными именами?

— Нет, это упрощение. Я это воспринимаю как стык художественной прозы и мемуаров. Мне интересно исследовать такие… пороговые пространства, что ли.

«Пороговые» — хорошее слово. Впервые за интервью Бенджамину понравилось то, что он сказал. Но Гермиона и это, кажется, не записала.

— То есть вы были с ней в романтических отношениях в последнем классе школы, но затем отношения распались и девушка уехала в Америку — жить с какой-то женщиной.

— Да.

— Время романа — через несколько лет после этого. Вы слушаете музыкальную композицию неизвестной британской джазовой музыкантши…

— Знаменитой, вообще-то.

— …и что-то в этой музыке навевает яркие воспоминания о той влюбленности, и вдруг — вдруг жизнь кажется невыносимой. Вы учитесь в Оксфорде и решаете все бросить, уйти?

— Да.

— И когда это произошло?

— Осенью 1983 года. Я только начал второй курс аспирантуры в Баллиоле. Помню — помимо того момента, очевидно, — что в том полугодии появился Борис Джонсон[99]. Жил в комнате в одном коридоре со мной.

Впервые с начала интервью Гермиона, похоже, оживилась.

— Правда? Вы знаете Бориса?

— Да нет… я совсем его не знал. Вы же понимаете, как это: итонцы не разговаривают с мальчиками из общеобразовательных школ. Но я зато помню, как размышлял, кто эта броская фигура, с этим выпендрежным голосом и необычайной шевелюрой. Впечатление он производил сильное.

Громко вздохнув, Гермиона записала еще несколько слов, а затем спросила (скорее вынужденно, нежели воодушевленно):

— То есть потом вы вернулись в Бирмингем и стали… бухгалтером? Это еще с чего вдруг?

— Ну, пока был в академе, я работал в банке, и выяснилось, что я неплохо разбираюсь с цифрами. И у меня тогда была стадия отрицания. Раз Сисили мне не достанется…

— Лилиан, — поправила его Гермиона, попутно записывая имя.

— Да — если мне не достанется Лилиан, значит, ничто желанное не получится. Писателем мне не стать, музыкантом тоже…

— А это еще одно ваше тогдашнее устремление.

— Да. К тому же у меня тогда был этот религиозный период.

— Понятно. Значит, вот этот религиозный период и стадия отрицания — они сколько длились?

— Примерно семнадцать лет.

— Ух ты. Это… немаленький период. И вы в то время женились? И всю дорогу работали бухгалтером? И больше ничего? Я просто пытаюсь сделать всю эту историю поинтереснее.

— Ну, я постоянно работал над книгой. Писал ее больше двадцати лет, наскоками.

— Хм-м… — Она пососала свою шариковую ручку. — Вам больше ничего не вспоминается — чем еще вы занимались в то время?

— Рецензировал книги. Я знаком с Дугом Андертоном, еще со школы, и он заказывал мне рецензии, пока был редактором по литературным вопросам в…

— А! Вы знаете Дуга Андертона? Это интересно. — Она записала имя, сунула ручку в рот и постучала ею по зубам. — Давайте разберемся в окончании этой истории, и я бы задала вам еще несколько более общих вопросов.

— Окей.

— То есть в конце концов…. «Лилиан» объявилась, нашла вас, и вы несколько лет даже прожили вместе. Она очень болела, вы за ней ухаживали. Стали ее сиделкой, по сути.

— Все верно.

— И все это было в Лондоне.

— Да.

— А затем она опять вас бросила. История повторилась.

— Да. И я продал нашу квартиру, купил вот это жилье. Лучшее решение в моей жизни.

— Сцена в книге, где вы провожаете ее самолет в Южную Америку, очень трогательная. И вы понятия не имеете, что больше не увидитесь.

— Да, вот так все и случилось. В книге почти ничего не придумано. Если не считать того, что это была не Южная Америка.

— Вы все еще на связи?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Хм-м…

Гермиона записала несколько последних слов в блокнот, а затем долго сосала шариковую ручку. Бенджамину стало неуютно. Чтобы нарушить тишину, он сказал:

— Хотите кофе?

— О, было бы здорово. Очень мило.

Он отправился на кухню, Гермиона, к его беспокойству, двинулась следом. Пока он возился с чашками и кофе-машиной, она сидела за столом. Бенджамин не был уверен, продолжается ли все еще их интервью. Гермиона держала блокнот открытым на столе перед собой, ручка лежала рядом, временно без дела, но Гермионин тон оставался бодрым и напористым.

— Здесь очень спокойно, — сказала она. — Понимаю, почему это подходящее место для писательской жизни, но вам не кажется, что тут может быть еще и слишком изолированно, чтобы убедительно писать о современной Британии?

— Я довольно много езжу по округе. В основном до Бирмингема, где живет мой отец, и обратно.

— Эта часть страны представляется еще и очень монокультурной. По дороге сюда я видела преимущественно белые лица.

— Ну, мультикультурализм — в основном городское явление, надо полагать. — Ему пришлось возвысить голос — поверх пара и бурления машинки. — Жить в Лондоне мне нравилось, но в конце концов меня достали толпы, шум, скорость жизни, стресс, дороговизна. Я переехал сюда, чтобы от всего этого быть подальше.

— Как вы считаете, издатели были не очень склонны рассматривать вашу книгу, потому что вы слали ее из глубинки?

— Кто знает? Надо полагать, им шлют много книг.

— Вы, должно быть, чувствуете себя как следует отмщенным.

— Ну, я просто… счастлив, что нашел сколько-то своих читателей.

Он поставил перед ней чашку. Она поблагодарила и сделала осторожный глоток.

— Несколько маститых авторов — Лайонел Хэмпшир, например, — не попали в этом году в длинный список.

— Признаться, его новый роман я не читал. Хотя я поклонник. — Это напомнило ему кое о чем, что могло бы ее заинтересовать. — Кстати, моя племянница с ним шапочно знакома. Они вместе были в круизе в прошлом году.

Гермиона тут же схватилась за ручку.

— Ваша племянница ездила в круиз с Лайонелом Хэмпширом? — переспросила она, принимаясь писать.

— Нет-нет-нет, я имел в виду, что они оба были приглашенными лекторами в круизе. Ничего не было… в смысле, они не вместе. Она очень счастлива в браке, а он… с ним была какая-то женщина, секретарь или что-то такое…

Гермиона строчила изо всех сил. Бенджамину пришлось сдерживаться, чтобы не податься вперед и не остановить ее физически.

— Так она мне рассказывала… Строго не для записи. Вы же не собираетесь ничего этого включать, правда?

Гермиона одарила его этой своей нервной улыбочкой.