— Держи, короче. Это все твое. Если считаешь, что в этом есть книга, делай, что захочешь.
Бенджамин покачал головой и мягко подтолкнул папку обратно к Чарли.
— По-моему, ты ее уже написал.
— Что — это? Но это же просто… болтовня. Никакого ни ритма, ни смысла. Никакой формы, ничего.
— На это есть редактор.
— У меня нет редактора.
— Я тебе за него буду.
Суть этих слов впиталась не сразу. А когда впиталась, лицо у Чарли расцвело от благодарности. Слишком растроганный, он не смог посмотреть на Бенджамина в упор, но сказал:
— Ты ради меня готов на такое?
— Конечно.
Чарли встал и знаком попросил встать Бенджамина. Они прочувствованно замерли друг перед другом. А далее последовал маленький кризис мужества в отдельно взятом микрокосме. Чарли протянул руку, Бенджамин собрался взяться за нее, но Чарли уже подался вперед, Бенджамин в результате кисть руки не поймал и взял Чарли за запястье; другой рукой Чарли обхватил Бенджамина, и они попытались обняться, Чарли при этом все время бормотал, что Бенджамин не только его первый и старейший друг, но еще и друг лучший, лучшего друга человек себе и желать не мог бы. Они простояли вот так, обнимаясь и хлопая друг друга по спине, а потом осознали, что не вполне понимают, как это прекратить и отцепиться друг от друга, а потому проделали это очень медленно и одеревенело, а затем, чтобы выйти из положения, Бенджамин подался в кухню и сказал, что сварит кофе. Когда он выходил из комнаты, Чарли произнес ему вслед:
— А как же твоя следующая книга? О чем ты теперь напишешь?
Бенджамин счел эти вопросы хорошими и пока не решенными, и, вероятно, в тот миг, как раз в тот миг (как он понял погодя) стало ослепительно ясно: его кладезь творчества сух, описав свою любовь к Сисили, он изложил единственную историю, какую хотел, и больше сочинять ничего не будет. Но Чарли он сказал лишь:
— О, что-нибудь придумается. Обязательно. Как всегда.
39
Британия проголосовала. Вытурила Дэвида Кэмерона. Со всей ясностью заявила о своих взглядах на Евросоюз. И теперь, совершив этот эпохальный выбор, не желала более думать об этом и вернулась к повседневным заботам, оставив воплощение собственного решения в жизнь тем, кто традиционно с этими задачами справлялся, — правящему классу. В ноябре 2017 года Постановление о выходе из Европейского Союза все еще находилось на стадии рассмотрения в комиссии палаты общин. Многочисленные парламентарии-бузотеры выдвинули более четырехсот поправок и новых пунктов, и все их надлежало обсудить, по каждому проголосовать. Эти дополнения разработали преимущественно для того, чтобы не дать правительству присвоить себе слишком много безраздельной власти, но особенно сильно парламентарии-бунтари возражали против одной детали постановления — против решения премьер-министра утвердить жесткий срок (одиннадцать утра 29 марта 2019 года) выхода Британии из Европы. «Нет никакой необходимости, — говорил один из таких парламентариев, — так жестко сокращать наши возможности, когда мы еще не знаем, что произойдет, когда совершенно не исключено, что возникнет взаимовыгодная европейско-британская потребность продолжить переговоры, пока они не достигнут результата». Но некоторые представители прессы и определенные слои населения на этот довод не покупались. Они были убеждены, что у этих тори-диссидентов имелась другая, более зловещая цель: целиком саботировать итоги референдума.
Понять, как прижилась в народе эта расхожая фантазия, Гейл удавалось с трудом. Даже ее Ассоциация избирателей не осталась незатронутой: однажды в пятницу вечером в ноябре Гейл пришлось удостоить визитом председателя Ассоциации Денниса Брайерза — чтобы внушить ему спокойствие. Она застала его за кормлением свиней.
— До чего ладные создания, — проговорила Гейл, свиней не любившая.
— Красотки, верно? — отозвался Деннис, свиней обожавший чрезвычайно. — А станут еще краше, если нарезать их у вас на тарелке с грибами и омлетом.
Стоял серый унылый вечер, ветер с востока пронизывал до костей, и Гейл почувствовала, что ее легкий макинтош — плохая подготовка к этой встрече. Свиньям же, расселенным в тридцати или сорока обитых соломой загончиках, сверху обогреваемых светильниками, было, похоже, тепло. Деннис веровал в гуманное содержание свиней перед забоем.
— Чем вы их кормите? — спросила Гейл.
— Пшеница, ячмень, — ответил Деннис, рассыпая корм по земле под одобрительное хрюканье вечно голодных животных.
— Здоровая пища, похоже.
— Треонин. Метионин. Бетаин гидрохлорид.
— Наверняка очень питательно, — произнесла Гейл уже менее убежденно.
— Пустая трата чертовых денег, доложу я вам, — сказал Деннис. — В старые времена давали им помои, да и всё. Почти ничего не стоило. И для окружающей среды лучше, чем вот это.
— А, да, — согласилась Гейл, совершенно точно зная, что последует далее.
— Конечно, Евросоюзу было виднее, — как и ожидалось, сказал Деннис, — и он положил этому конец. Но есть надежда, что мы скоро опять станем суверенным народом и начнем жить по своим законам. Хотя ваша братия, кажется, не спешит с этим делом.
— К слову… — проговорила Гейл. — Я очень надеюсь, что Ассоциация понимает, почему я буду голосовать против правительства по некоторым дополнениям.
— У людей есть свои соображения, — сказал Деннис, переходя к следующему загончику.
— Как вам известно, — сказала Гейл, догоняя Денниса, — сама я голосовала «Остаться», но полностью уважаю результаты референдума.
— Так вы говорите.
Гейл ощутила, как под ногой что-то булькнуло, глянула вниз и увидела, предсказуемо, что ступила в обширную лужу жидкого свиного навоза. Продолжила двигаться осторожно, бок туфли вытерла о траву.
— Но, на мой взгляд, как член парламента я не выполню свой долг, — продолжила Гейл, — если не прослежу, чтобы законодательство соответствовало своим задачам.
— Большинство ваших коллег оно, кажется, устраивает.
— Да, но сама мысль… эта дурацкая мысль назначать конкретную дату и потом вынужденно ей подчиняться…
— Слушайте, Гейл, — произнес Деннис, оборачиваясь и временно отставляя оба ведра, — мы с вами в этом не единодушны. Никто из нас с вами в этом не единодушен. Хотите противостоять собственной Ассоциации избирателей, не говоря уже о ваших однопартийцах, и голосовать совестью — пожалуйста. Лишь бы готовы были иметь дело с последствиями.
— С последствиями? С какими последствиями?
— Поживем — увидим, — ответил Деннис.
Гейл опешила.
— Вы мне угрожаете? — спросила она. — И если да, то чем?
— Не забывайте, что вы зависите от нашей поддержки при выдвижении на следующих выборах. Могут и другие кандидаты подвернуться.
Таков был первый намек на непростые грядущие дни. Худшее ожидало вечером следующего понедельника, когда Гейл и ее собратья-бунтари вынуждены были высидеть долгое и бурное совещание в Лондоне с партийными организаторами, чьи угрозы звучали еще недвусмысленнее. Но ничто из всего этого не подготовило ее к тому, что случилось под конец той же недели.
Обязанности Гейл в Вестминстере требовали от нее быть по четыре дня в неделю в Лондоне — пока заседал парламент. Ее сын Эдвард учился в университете, а вот дочь Сара еще ходила в школу в Ковентри и потому обычно проводила эти четыре дня дома у отца. На этой же неделе, однако, отец уехал в командировку. В таких обстоятельствах Дуг (как и прежде уже бывало) вызывался пожить в эрлздонском доме, взяв на себя роль отца.
Эту роль он играл со смешанными чувствами. Удовлетворительные отношения со своей собственной дочерью ему не удались практически совсем, и поэтому он сперва отнесся к этой возможности с другой четырнадцатилеткой скептически. Но постепенно Дуг проникся Сарой, хотя насколько это было взаимно, понять было трудно. Самоуверенности, как у Кориандр, в ней не находилось нисколько. Тихая, послушная, прилежная, чуть старомодная. Сара носила скобки на зубах и очки в роговой оправе, из-за чего выглядела как мальчишка. Парня у нее не было, как не имелось и особого интереса им обзавестись, она, казалось, вполне довольна тихой домашней жизнью с матерью (и Дугом, когда тот был рядом). Несколько лет назад он, может, и забеспокоился бы из-за отсутствия в ней бунтарского духа, а теперь просто радовался возможности быть рядом с кем-то, от кого так мало хлопот.
Поутру в среду, 15 ноября, в самом начале восьмого, Дуг возился на кухне — готовил Саре завтрак и паковал обед в школу. На улице еще было темно, и Сара, хоть и проснулась, из постели себя пока не вытащила. Дуг как раз смешивал салат и холодную пасту в пластиковом контейнере, как вдруг зазвонил его телефон. Гейл, из Лондона.
— Ты это видел? — спросила она. Голос напряженный и неровный.
— Нет. Видел что?
— Газету.
— А что там?
— Я на первой странице.
— Правда? Что они там?.. Мне надо выйти и купить.
Газетный киоск был всего в тридцати секундах пешком. Покричав Саре вверх по лестнице, что хлопья уже готовы, Дуг поспешил на угол. Быстро понял, о чем говорила Гейл. Вести о ее встрече с партийными организаторами просочились вовне, и одна газета решила сделать из этого материал первой страницы. Портрет Гейл был одним из шестнадцати других, под общим заголовком «МЯТЕЖНИКИ БРЕКЗИТА».
Мерзкий заголовок. Фотографии этих парламентариев обнародовали с отчетливой целью: ткнуть пальцем, показать в лицо. В лихорадочной, поляризованной атмосфере, какая все еще царила в стране даже через год после референдума, это был опасный поступок.
Жутко безответственный на самом деле — такова была первая мысль Дуга, пока он шел обратно к дому с газетой под мышкой.
Сара была в кухне. Уже прикончила хлопья и мазала на тост «Нутеллу». Дуг позвонил Гейл из гостиной и заговорил с ней вполголоса:
— Ну, это довольно ужасно. Последствия начались уже?
— Еще б. Лента в твиттере у меня с катушек слетела. Почта тоже.