— А? — отозвался Чарли, медленно открывая глаза.
— Ты вот говорил сегодня — про мир, в котором мы жили в детстве, про то, что его больше нет. У меня песня есть. Она вся об этом.
— Ладно. Включай.
— Сейчас схожу за айподом.
Найти в спальне айпод удалось легко, переносную колонку — труднее, а вот батарейки для переносной колонки — почти невозможно. Когда минут через десять Бенджамин вернулся к столу, Чарли там уже не было.
— Ой, — сказал Бенджамин вслух. Сел за стол, хлебнул вина и огляделся. Где все?
Тишина. Нарушал эту тишину лишь плеск скользившей мимо воды. Бенджамин посидел, послушал ее несколько минут. Звук был странный, не такой, к какому он привык. Чужой. Французская река. Бенджамин ощутил болезненный припадок тоски по дому — и по стране, в которой он вырос, и по стране, которую оставил, хотя эти две страны — совсем-совсем не одно и то же.
Включил колонку на полную громкость и нажал на «плей», и вскоре в ночи зазвучал призрачный, зычный голос Шёрли Коллинз — она пела балладу, которую Бенджамин не решался слушать со дня материных похорон.
Старой Англии след уж простыл,
Сотни фунтов, прощайте навек,
Если б кончился мир, пока молод я был,
Своих горестей я бы избег.
Отхлебнул напоследок вина, хоть и понимал, что сегодня выпил слишком много и пора бы уже трезветь.
Было время, бренди и ром
Я пивал, каких мало кто пьет,
Нынче рад родниковой воде,
Что из города в город течет.
Прослушав этот куплет, он вспомнил маму, как она сидела, выпрямившись, в постели, смотрела в серое небо за окном спальни и слабым голосом пыталась подпевать. И вновь он спросил себя: узнала ли она эту музыку? По каким-нибудь детским воспоминаниям?
Бывало, я ел добрый хлеб,
Добрый хлеб из доброй муки,
Нынче черствой да затхлой корке я рад,
Рад, что есть хоть такие куски.
А затем он подумал об отце, об ужасной смерти его, о той странной поездке на старый Лонгбриджский завод в разгар зимы, об отцовой горечи, об обиде, что разъедала его в те последние месяцы, а затем о дне, когда они с Лоис развеяли прах родителей с вершины холма. Бикон-Хилл в начале осени…
Бывало, на доброй постели,
На пуху доводилось мне спать,
Нынче я рад и чистой соломе,
Не на хладной земле бы лежать.
Бикон-Хилл. Пейзаж детства. Санки зимой. Прогулки по лесу воскресным вечером, мамина рука в перчатке крепко держит его руку. Бежать вперед по тропе среди деревьев, спрятаться и поджидать родителей в диковинном полом кусте рододендрона у дорожки, в этом кусте было как в домике хоббита, как в пещере троглодита. Рядом на корточках таилась Лоис. Всегда Лоис, Пол — никогда.
Бывало, катался в коляске,
Прислуга со мною всегда,
Нынче в темнице, в крепкой темнице,
Не знаю, деваться куда.
Хватит ли им с Лоис друг друга здесь? Проживут ли они вместе десять лет, двадцать? Бенджамин всегда считал, что постареет и умрет дома, что жизнь его неизбежно завершится возвращением в страну его детства. Но он уже начал наконец понимать, что это место существует лишь в его воображении.
Старой Англии след уж простыл,
Сотни фунтов, прощайте навек,
Если б кончился мир, пока молод я был,
Я б напастей не ведал своих.
Дозвучала заключительная строфа, последнее эхо уплыло за неторопливые воды, и Бенджамин услышал, как открываются ставни. Поднял взгляд и увидел, что на него со второго этажа своего домика смотрит Грета.
— Очень хорошая песня, — сказала она. — Поется так, как я чувствую. — Бенджамин промолчал, просто кивнул смутно — и здороваясь, и соглашаясь. — Можно дальше без музыки, пожалуйста? Мы хотим поспать.
Ставни закрылись. Бенджамин выключил айпод и колонку и закрыл глаза.
Следом он почувствовал, что над ним нависает Лоис. Уже было не так темно. Сколько он проспал, Бенджамин не понял.
— Знаю-знаю, — проговорил он. — Иду в постель.
— Я пришла тебя будить, — сказала Лоис. — Проводить Софи. Она скоро уезжает в аэропорт.
Он пошел за сестрой в кухню, она уже сварила кофе.
— Ты всю ночь не спал? — спросила она.
— Кажется.
— Довольно глупо. У тебя через несколько часов занятие с Александром.
— Я про это подумал, — сказал Бенджамин, выхлебав чашку жизненно необходимого эспрессо. — Не могу я читать его рассказы.
— Почему?
— Они на французском.
Лоис уставилась на него. И тут на пороге возникла Софи с чемоданом.
— Позже потолкуем, — зловеще проговорила Лоис.
Бенджамин тихонько отворил входную дверь, и они втроем вышли во двор. Уже появились первые проблески рассвета. К плеску реки начали примешиваться крошечные обрывки птичьих трелей. Но громче всех были их шаги по подъездной аллее и рокот чемодана на колесиках, который тащил Бенджамин. Машина Софи стояла в маленьком закутке чуть подальше по аллее, примерно в двадцати ярдах после арки.
Перед тем как они миновали саму арку, Софи остановила их и сказала:
— Вы же новую вывеску еще не видели, да?
— Какую новую вывеску?
— Мы с Аникой приготовили вам маленький подарок. И переименовали вам дом. Надеюсь, вы не против.
— Переименовали? — спросила Лоис. — Зачем? Что плохого в «Старой мельнице»?
— Ничего, — ответила Софи. — Я просто придумала кое-что получше.
Бенджамин с Лоис настороженно прошли под аркой и обернулись посмотреть, что имеет в виду Софи. Света было ровно столько, чтобы прочесть надпись, и, разглядев ее, Лоис громко охнула. Бенджамин же просто расплылся в улыбке — широкой, гордой, неторопливой — и сжал племяннице руку.
— Нравится? — спросила она.
— То, что надо, — сказала Лоис.
— То, что надо, — согласился Бенджамин.
Аника превзошла саму себя. Каллиграфия получилась смелая, броская и обманчиво простая на первый взгляд. Но стоило приглядеться, как проявлялась поразительная проработка деталей — смена текстур, намек на трехмерную перспективу и тонкие оттенки цвета в каждой отдельной букве. Все вместе эти буквы читались так:
Бенджамин и Лоис молча разглядывали вывеску. Так же молча Лоис протянула руку и обняла брата за талию. Бенджамин прижался к сестре. Птицы пели все громче. Все больше солнечных лучей сквозило между деревьями.
— Пошли, — проговорила Софи, — не хочу опаздывать.
Они проводили ее до машины, погрузили чемодан в багажник и расцеловались на прощанье.
— Береги себя, сокровище, — сказала Лоис. — И передавай большущие приветы Иэну. Будьте осторожны оба на ледяном севере. Там драконы.
— Чушь какая, — сказала Софи, крепко обнимая маму.
— Спасибо за все, — сказал Бенджамин. — Приезжай скорее еще. Пожалуйста. И не сбрасывай вес, какой набрала. Тебе идет.
Машина Софи покатилась вдоль долгой тополиной аллеи, Лоис повернулась к брату и сказала:
— Ты действительно такой бестолковый или просто прикидываешься?
— В каком смысле?
— Софи не набрала вес. Она беременна.
Бенджамин разинул рот.
— Что?
— Почти три месяца.
Он обернулся и посмотрел вслед автомобилю, все еще не вернув себе дар речи.
— У нее в конце марта. Двадцать девятого.
Когда эта новость завладела усталым мутным сознанием Бенджамина, сердце у него заколотилось, а душа взлетела к седьмому небу, Бенджамин вскинул руку и принялся быстро и лихорадочно махать вслед удалявшейся машине. Но племянница назад не смотрела. Взгляд ее вперялся в дорогу впереди, она поддавала скорости, катясь по аллее, одна рука на руле, вторая — на округлившемся животе: тут пока обитает осторожная вера Софи и Иэна в их неоднозначное, непостижимое будущее — их прекрасное дитя Брекзита.
От автора
Многие персонажи этой книги — из моего романа «Клуб Ракалий», у которого есть продолжение, оно называется «Круг замкнулся». Я много лет не собирался развивать этот цикл, но в 2016 году произошли два события, из-за которых я передумал.
Во-первых, я посмотрел прекрасную сценическую постановку «Клуба Ракалий» Ричарда Кэмерона в «Бирмингем Реп». Взгляд Ричарда на эту книгу и великолепная игра молодого актерского состава помогли мне увидеть, что у романа есть ключевая деталь, которую сам я прежде не замечал и совершенно точно не развивал в романе «Круг замкнулся», а именно любовь между Бенджамином Тракаллеем и его сестрой Лоис.
Во-вторых, писательница Элис Эдамз в своем интервью в интернете так тепло отозвалась о романе «Круг замкнулся», что мне настоятельно захотелось с ней поговорить. Я никогда не считал эту книгу выдающейся, а потому меня заинтриговало, почему Элис числит ее среди своих любимых. Мы списались, а затем встретились, и ее увлеченность «Кругом…» убедила меня еще разок навестить тех забытых героев. В то же время я обсуждал со своим редактором Мэри Маунт в издательстве «Пенгуин» возможность романа, основанного на событиях вокруг референдума по Брекзиту, и я вскоре почувствовал, что к этой теме способен подойти, лишь воскресив — и расширив — состав персонажей «Клуба Ракалий».
Следовательно, все эти люди сыграли решающую роль в рождении этого романа. Хотелось бы также поблагодарить Фиону Файлэн (за полезные сведения о работе инструкторов по безопасному вождению), Ралфа Пайта, Пола Дэйнтри и Кэролайн Хеннигэн (они стали для этой книги ободряющими читателями, когда она была написана всего наполовину), Шарлотт Стретч (она была одной из первых и лучших читательниц окончательного варианта, не говоря уже о многих годах участия и дружбы), Эндрю Ходжкисса, Роберта Коу и Джули Коу (за то, что обеспечили меня уединенными убежищами для письма) и — за разнообразную помощь и вдохновение — Стива Суоннелла, Анику Мунир, Ванессу Гиньери, Мишель О’Лири, Майкла Сингера, Питера Картрайта, Кэтрин Пауст, Эндрю Брюэртона, Энн Филипп Бессон, Джулию Джордан, Филлиппа Оклера