ел нескольких жен». Бомануар рассматривал различные ситуации, пытаясь определить, кого из детей можно считать законными наследниками, а кого нет, потому что они рождены в «плохом браке».
Можно было бы предположить, что плохим браком он считал не освященный Церковью, но нет, даже в XIII веке это еще было не самым главным. «Плохим» союзом Бомануар называл прежде всего сожительство замужней женщины с женатым мужчиной, а также сексуальные отношения замужней женщины с несколькими мужчинами. Причем главной проблемой таких «плохих союзов» он считал вовсе не какие-то моральные сложности, а то, что в таких случаях невозможно было точно определить отцовство ребенка. А это в свою очередь вело, во-первых, к тому, что и наследниками такие дети быть не могли, и, что еще хуже в глазах Церкви, что они не знали о своем родстве, поэтому в следующем поколении брат мог случайно жениться на сестре.
Студент и крестьянка. Гравюра начала XVI в.
Еще одной формой «плохого союза» Бомануар называл наличие наложниц у женатого человека. Тут уже причина была из разряда морально-нравственных, поскольку такая ситуация позорила жену. Бомануар даже допускал, что жена в подобных обстоятельствах имела право требовать… не развода, конечно, ведь христианский брак нерасторжим, но отделения от мужа, то есть фактической свободы при формальном сохранении брачного союза.
Однако ошибочно было бы считать, что нехристианский брак к XIII веку изжил себя и полностью осуждался. Тот же Бомануар гораздо спокойнее относился к внебрачным отношениям, которые со временем все-таки освящались Церковью. «Если некий мужчина (дворянин) имел от некоей женщины, с которой он жил en soignantage, сына, а потом женился на другой, от которой тоже имел сына, а впоследствии, после смерти супруги, он сочетался законным браком с той, от которой имел en soignantage сына… то старшим его наследником по правам на наследство будет его младший сын, рожденный в первом законном браке». Soignantage — это примерно то же, что и брак more danico, то есть нецерковный брак. Бомануар довольно четко расставляет приоритеты — церковный брак на первом месте, но и дети от суаньтажа тоже не исключаются из числа наследников, просто они становятся как бы наследниками второй очереди.
И это мнение не одного Боманура: если почитать официальные церковные документы, становится видно, что мнение Церкви в целом было примерно таким же, хоть и высказывалось более осторожно. Вот что говорится, например, в пенитенциалии Аллена Лильского (первые годы XIII в.). При расследовании случаев сожительства мужчин и женщин, не освященных церковным браком, следует «принять во внимание, являлась ли женщина супругой кого-либо или нет… Если женщина незамужняя или если тот, кто ее познает, холост, то это меньший грех, если женат — больший грех. Если же женатый познает замужнюю — тяжелейший грех. Если же холостяк познает незамужнюю, учесть, лишил ли он ее девственности. Если же он познал недевственницу, учесть, сколько раз он ее познал, ибо это увеличивает грех…»
То есть ясно, что Церковь против сожительства вне христианского брака, но если так живут свободные от других обязательств люди — это в общем-то не слишком серьезный грех. И причина такой осторожности в суждениях была проста — без церковного благословения по-прежнему жило слишком много людей, поэтому Церкви приходилось как-то лавировать, чтобы не отталкивать от себя такую большую часть прихожан.
Священники — тоже мужчины
В конце разговора о конкубинах надо вспомнить и о ситуации с браками в среде самих церковников. Ведь строгий целибат прижился не сразу, фактически настаивать на нем официальная Церковь стала тогда же, когда занялась внедрением христианского брака. Поэтому большая часть священников тоже были женаты. И когда для мирян наилучшим путем был объявлен церковный брак, а для клира — безбрачие, возникла пикантная ситуация: священники наставляли прихожан сочетаться законным браком, а сами жили со своими неофициальными женами и конкубинами. Потому что официально жениться им запретили.
Так что Ю. Л. Бессмертный в книге «Жизнь и смерть в Средние века» не зря пишет про «свидетельства о внецерковных брачных союзах, создававшихся клириками. Не будучи, как правило, церковно оформленными, эти союзы нередко отличались прочностью и длительностью. Тот же Жак де Витри упоминает священника, который, будучи поставлен епископом перед выбором сохранить либо приход, либо конкубину, предпочел покинуть приход.
В известной истории Абеляра и Элоизы благочестивая и ученейшая Элоиза, уже имевшая от Абеляра сына, настойчиво отказывалась от оформления существовавшего союза церковным браком. „Хотя наименование супруги (uxor), — писала она Абеляру, — представляется более священным и достойным (sanctius ac validius), мне всегда было приятнее называться твоей подругой (arnica) или, если ты не оскорбишься, твоей сожительницей (concubina) или любовницей (scorta)“. Сопротивляться церковному браку Элоизу заставляли и справедливые опасения, что он отразится на карьере Абеляра как магистра богословской школы. В конечном счете Абеляр и Элоиза сочетались, как известно, браком тайно.
О внебрачных союзах клириков говорится и в других нравоучительных произведениях XI–XIII вв. Обычность у клириков конкубин и незаконнорожденных детей фиксируется и в частно-правовых актах. Словом, вводимый клюнийской реформой целибат приживался плохо. Не случайно в дипломах французских королей еще и в начале XII века ряду младших чинов церковной иерархии официально разрешался — во избежание „разврата“ — законный брак».
Кто выиграл от христианского брака?
Как ни странно — женщины. Единый, моногамный, нерасторжимый христианский брак поднял авторитет женщин. Да, они по-прежнему являлись «сосудами греха» в глазах церковных авторитетов и по-прежнему были во многом недееспособны, всегда оставаясь на попечении какого-либо мужчины (в основном отца или мужа). Но жесткая позиция Церкви в отношении того, что жена может быть только одна и навсегда, вознесла статус замужней женщины на недосягаемую прежде высоту. Мужчина больше не мог сменить надоевшую жену, не мог взять себе вторую, и даже держать в доме конкубину не всегда мог — Церковь это осуждала и в случае жалобы со стороны жены, вставала на защиту ее интересов.
Более того, это постепенно произвело переворот и в сознании людей. Фактически, Церковь и правда сделала супругов единым целым. Мужчины стали осознавать, что жена — это единственный человек, который будет с ними до самой смерти, и что у них на самом деле все общее, включая горе и радость. Женщины, в свою очередь, тоже стали понимать, что брак теперь — это навсегда (по крайней мере формально — о разводах будет чуть позже), а значит, хорош муж или плох, надо к нему как-то приспосабливаться, потому что теперь их благополучие или неблагополучие всегда будет совместным.
Можно сказать, что христианский брак сделал невероятное — женщина перестала быть имуществом мужа, а стала как бы его частью (мужа). Тем самым ребром, которое когда-то Бог забрал у Адама, а теперь, после венчания, вручал обратно. Некоторые авторы XIII века даже проводили прямую параллель, утверждая, что жена для мужа — все равно что какой-либо другой жизненно важный орган, как рука или нога, то есть реальная часть его.
Положение замужней женщины стало стабильным, любое неуважение к ней автоматически становилось неуважением к ее мужу. Нерасторжимость христианского брака привела и к тому, что жена стала играть бо́льшую чем прежде роль в общественной жизни мужа. Потому что кому можно доверить защиту замка или управление мастерской во время своего отсутствия? Только жене, ведь она плоть от плоти мужа, а попросту — человек максимально с ним связанный, ведь ее благополучие полностью зависит от благополучия супруга. Его выгода — это и ее выгода.
Кроме того, объявив сексуальные отношения вне брака (то есть не с целью законного продолжения рода) грехом, Церковь, так сказать, перекрывала мужчинам «доступ к телу». Женщина стала более недоступной, принуждение ее к сексу вне брака стало считаться и грехом, и серьезным преступлением, в том числе и когда речь шла о женщине, стоящей намного ниже мужчины по социальной лестнице. Ну а недоступность женщин, естественно, повышала и их ценность.
Конечно, все это было в основном в теории. Но на таких теориях воспитывались поколение за поколением, что в итоге привело к медленной, но заметной переоценке места и роли женщины в мире и в обществе в целом. Но об этом в следующей главе, а сейчас еще немного о браке, сексе и разводах.
Секс — теория
Наверное, многие видели дивный предмет старинного гардероба — женскую ночную рубашку, наглухо закрывающую все тело, но с разрезом на интимном месте. Для абсолютно утилитарной цели зачатия ребенка. Вставить, оплодотворить, вынуть, без каких-либо греховных ласк и с минимальным физическим контактом.
Рубашка настоящая, но вынуждена разочаровать — к Средневековью она не имеет никакого отношения. Подобные вещи появились уже во времена Реформации, в наиболее консервативных протестантских сектах, где проповедуемый Церковью принцип «брак — только для зачатия детей» был доведен до абсурда.
В Средние века же господствовала теория древнеримского медика Галена, авторитет которого начиная века так с XII–XIII был настолько непререкаем, что его называли «Медицинским Папой Средневековья». Его труды изучали во всех медицинских университетах, а на его теориях, касающихся физиологии, основывали свое решение даже суды по уголовным делам.
По мнению Галена «женское лоно „холодно“ и требует постоянного согревания „горячей“ мужской спермой. Кроме того, если женщина не имеет сношений, то ее „семя“ (термин Галена) сгустится и задушит матку, серьезно повредив здоровью». То есть в научных, а следом за ними и в религиозных (наука и религия были тесно связаны, все же помнят, что будущие врачи и будущие богословы сначала совместно учились семь лет на артистическом факультете) бытовала точка зрения, что у женщин есть физическая потребность в регулярном сексе. Поэтому брак считался важнейшим средством для утоления и женской, и мужской похоти — той самой защитой от блуда, о которой уже шла речь раньше.