из учтенных Б.И. Вайнберг 1417 экз. 471 экз. относится к раннесредневековому периоду), для большинства из них зафиксировано место находки — на археологических памятниках как правобережного, так и левобережного Хорезма (Вайнберг, 1977, с. 146–173), но точные стратиграфические обстоятельства обнаружения известны лишь для нескольких десятков экземпляров (многие монеты найдены на поверхности).
Последовательность раннесредневековых правителей Хорезма (с титулом «царь-государь», переданным арамейскими гетерограммами MR’Y MLK’), установленная по монетам, лишь частично подтверждается сведениями письменных источников. Так, царь Бравик (Фравик), монеты которого (группы ГII и ГII/1, ГII/2) по косвенным признакам отнесены к VII в., возможно, соответствует царю Афригу в списке хорезмийских царей у Бируни (Вайнберг, 1977, с. 59). Царь Азкацвар-Чеган, при котором Хорезм был завоеван Кутейбой, в 712 г. был убит после ухода арабов возмутившимся народом; с этим правителем Б.И. Вайнберг связывает медные монеты (группа ГII, см.: Вайнберг, 1977, с. 63, 91–92), которые таким образом получают вполне надежную датировку и служат опорой для дальнейших типологически-датировочных построений. Цари Шрам (или Чарам) и Канишка (соответственно группы ГIII, ГIII/З, ГIII/4, ГIII/5 и ГIV, ГIV/7, ГIV/8) не упоминаются в письменных источниках под этими именами. Их хронология (как царя Хусрава, чеканившего медные монеты Г12) установлена предположительно: типологически монеты Шрама и Канишки предшествуют чекану царя Савшафана (ГV, ГV/9, ГV/10), упоминаемого и у Бируни, и в китайских династийных хрониках (как Шаошифень) под 751 и 762 гг. (дата посольства от него в Китай). К последней четверти VIII в. относятся правление и чеканка царя Азкацвара-Абдаллаха (ГVI), принявшего, как показывает его второе имя, ислам; имена Фадл и Джа’фар, написанные по-арабски на некоторых его монетах (Вайнберг, 1977, с. 160, № 1154, 1157, 1158), С.П. Толстов (Толстов, 1938, с. 138) рассматривал как имена арабских наместников Хорасана — ал Фадла ибн Яхьи, ал Бармеки (787–795 гг.) и Джа’фара ибн Мухаммеда (787–789 гг.), что дает уточнение хронологии тех монет Азкацвара-Абдаллаха, на которых эти имена присутствуют. Целый ряд других арабских имен на монетах Азкацвара-Абдаллаха, видимо, позволит уточнить датировку выпусков этого правителя. Остающиеся открытыми вопросы датировки других монетных серий Хорезма VII–VIII вв. ожидают решения и с помощью наблюдений за их стратиграфическим распределением, и совместными находками с твердо датированными монетами.
Наблюдение за территориальным распределением монетных находок позволило Б.И. Вайнберг выделить две группы медных монет — Г12 и Г13 (Вайнберг, 1977, с. 63, 98), обращавшихся преимущественно в левобережном Хорезме, — видимо, как удельный чекан Кердера.
Денежное обращение раннесредневекового Хорезма, несмотря на обильный нумизматический материал и детально разработанную его систематизацию, остается, по существу, малоисследованным. В отличие от древнего периода в VII–VIII вв. наблюдается, как и в других областях Средней Азии, явная параллельность в чеканке меди и серебра, но иконографическое и типологическое следование медных монет серебряным составляет специфику Хорезма. На протяжении VII–VIII вв. наблюдается постепенное падение веса серебряных монет: от 5,4–5,8 г для монет Бравика (Фравика) и 4,3–4,8 г для монет Шрама, до 1,3–2,6 г для монет Азкацвара-Абдаллаха в последней четверти VIII в. (Вайнберг, 1977. табл. XIV).
К сожалению, пока не опубликованы данные о находках собственно арабских монет в Хорезме, но похоже, что резкое снижение веса серебряных хорезмийских монет во второй половине VIII в. непосредственно связано с окончательным подчинением Хорезма арабам и превращением хорезмийской серебряной монеты в монету «условно» серебряную, рассчитанную уже на обращение только на внутреннем рынке. В этой связи необходимо отметить и отсутствие медных эмиссий при Азкацваре-Абдаллахе, что, возможно, вызвано превращением его серебряных монет в денежные знаки с ограниченным ареалом обращения (а в сфере серебряного обращения появляются арабские полноценные дирхемы). В целом же «замкнутость экономической жизни» Хорезма, отмечаемая Б.И. Вайнберг, должна объясняться для раннесредневекового периода разрывом между стоимостью серебра в монете и ее курсом (Вайнберг, 1977, с. 100).
Заключение
Серьезные изменения, происходившие в экономике и культуре среднеазиатского общества в IV–VIII вв., как показывают опубликованные в томе материалы, позволяют считать этот период важным этапом в его развитии. Эти изменения затрагивали все сферы жизни общества, наиболее ярко отражаясь в истории городов и взаимодействии города и деревни, фокусирующем основные процессы своего времени.
Имеющиеся материалы, прежде всего археологические, дают все большее основание думать, что IV в. (шире IV — начало VI в.) являлся рубежом, отделявшим древний период развития городов Средней Азии от следующего, раннесредневекового. Этот последний характеризуется появлением новых черт в формировании городов, в фортификации, жилище и городской культуре, причем большинство исследователей полагают, что VII–VIII вв. даже являлись временем наивысшего расцвета городов, прежде всего согдийских.
Темпы и масштабы урбанизации в различных областях Средней Азии различались между собой, что объясняется неравномерностью действия основных градообразующих факторов: экономического, политического и экологического. Поскольку перечисленные факторы проявляются в таких специфических источниках познания, как археологические данные, чрезвычайно трудно свести их в единую систему и понять конкретный механизм их действия.
Политическая децентрализация, появление многих небольших самостоятельных владений, бурные внешнеполитические события и внутренние перегруппировки изменили налаженные в древности хозяйственные связи, ту веками слагавшуюся отраслевую специализацию хозяйства, без которой немыслимо поступательное экономическое развитие. Это не могло не создать кризисную ситуацию. В связи с этим неминуемо придется коснуться вопроса о преемственности при переходе к раннесредневековому обществу. Во Введении говорилось о том, что в 30-40-е годы нашего столетия преобладала точка зрения, преувеличивавшая масштабы упадка древних городов в IV–V вв. н. э. и сходство исторического пути Запада и Востока. Справедливости ради следует сказать, что выразительные материалы Хорезма давали к этому много оснований, а прочие в то время почти полностью отсутствовали. Теперь, с накоплением фактов, обнаружилось, что условия перехода от древности к раннему средневековью в различных областях Средней Азии сильно различались. Выяснилось, что «пространственная сетка» древних среднеазиатских городов не так сильно изменилась, как предполагалось ранее, и во владениях VI–VIII вв. н. э. продолжало существовать большинство крупных древних городов. Они сохранялись в силу ряда причин, среди которых не последнее место занимала караванная торговля — один из наиболее древних факторов урбанизации. В основе стабильности городских образований в определенных зонах лежат и экологические факторы. Важным стимулом стабильности расположенных на стыке с кочевой степью городов являлась торговля с кочевниками-скотоводами.
Длительность существования древних городов зиждилась в Средней Азии и на ирригации, увязывавшей в жесткую территориально-топографическую систему города разных рангов и поселения, что, безусловно, предполагает и централизованное управление такой системой.
По мере накопления и систематизации конкретных сведений о путях развития городов и сельской округи в раннесредневековой Средней Азии намечаются этапы урбанизации, роль определенных факторов в этом процессе и зоны урбанизации, отличавшиеся своей спецификой.
Так, в долине Кашкадарьи еще в древности выделились два историко-культурных района — западный и восточный. Не исключено, что определенную роль изначально сыграли причины экологического характера. Ведение хозяйства в этих районах было сопряжено с большими трудностями в связи с пониженным стоком Кашкадарьи, плохо обеспечивавшей водой посевы (и поэтому большое место здесь занимали богара и пастбища), с повышенным засолением почв и меньшим, чем в других областях, накоплением урожайных мелкозернистых почв (Четыркин, 1948, с. 10). Исключение составляла Китабо-Шахрисябзская котловина, и именно там, естественно, и должны были складываться наиболее значительные городские образования. В Нахшебе на западе таким стал Еркурган, на востоке — городище на месте современного Китаба. Интересно, что в древности оба города занимали каждый примерно 40 га, что, скорее всего, объясняется их сходным экономическим потенциалом. К VI в. такое положение сохраняется, однако функции пришедшего в упадок Еркургана перешли к Калаи-Захаки-Марон (хотя этот вопрос недостаточно ясен), а затем, к эпохе средневековья, на первый план выдвигается Шуллюктепе.
Все перечисленные городские центры складывались на одной территории (где до сих пор существуют Карши), видимо весьма выигрышной в экологическом отношении, — в месте, где от Кашкадарьи ответвляются целые «пучки» притоков, речек, ручьев, каналов. Кроме того, и Калаи-Захаки-Марон и Шуллюктепе формируются возле крупного за́мка — резиденции правителя, и, таким образом, политический фактор в градообразовании, видимо, выступал на первый план. На VI в. приходится начало важного этапа в историческом развитии Кашкадарьинского оазиса. В это время возводится мощная цитадель в Китабе (Лунина, 1984, с. 16), возникает много поселений типа Чандарактепе, Камайтепе, Гышатепе, Бауртепе и других, административно-экономический статус которых пока еще не ясен. Как правило, они не отличались большими размерами, занимая всего 7–8 га (Крашенинникова, 1970, с. 407; 1977, с. 530; Дресвянская, 1982, с. 454). Видимо, это были небольшие двух-трехчастные городки (или небольшие поселения, оформившиеся в города уже в последующую эпоху), причем размеры цитаделей часто составляют 1 га, позволяя предположить какое-то организованное, может быть государственное, строительство. Существовали и городки без цитаделей (