– Доброе утро, рекрут, – отвечает он. Оглядывается в поисках стула. Не найдя его, подходит к моей кровати и принимает странную позу, которая выглядит так, словно он не знает, вести себя формально или расслабиться. – Я – майор Унверт. Батальонный S2.
– Ясно, сэр. – S2 – это начальник разведки. Я раньше ни с кем из обитателей Пантеона не общался. Мы так между собой называем штаб-квартиру батальона.
– Если не возражаете, рекрут, я задам вам несколько вопросов.
– Конечно, не возражаю, сэр.
– Вы помните, что случилось в прошлую субботу?
– Конечно. Нас отправили в КК в Детройте, и там мой отряд расстреляли к чертовой матери. Сэр, – добавляю я.
Майор не то чтобы потерял форму, но в нем нет ни одной прямой линии. Он выглядит мягким, и я чувствую к нему неожиданную неприязнь. Может, это из-за того, что он смотрит на меня свысока, будто я – представитель другой, низшей, расы или вообще сломавшийся прибор.
– Ну да, в целом верно, – говорит майор. – Позвольте спросить поточнее. Помните ли вы, как выстрелили термобарической боеголовкой из ракетницы МАРС во время той миссии?
– Да, сэр, помню, – внезапно я понимаю, почему майор здесь и почему мой ПП не подключается к АрмНет.
– А можете ли вы сказать мне, кто приказал или дозволил вам сделать этот выстрел?
– Я не получил прямого приказа воспользоваться ракетницей, – говорю я. – По пути на задание взводный сказал нам, что для самозащиты мы можем открывать огонь на поражение. В мой отряд стреляли, несколько людей было убито, и я защищал себя, сэр.
– Да, и весьма рьяно, – майор Унверт ненадолго поджимает губы. – Проблема в масштабах, рядовой Грейсон. Вы выстрелили из оружия большой разрушительной силы, предназначенного для уничтожения укреплений, по гражданской цели, да еще и по собственности государства. В том здании погибло множество невинных из-за вашей самозащиты.
Последнее слово он произносит с едва заметным глумливым акцентом. Я заключаю, что он мне совсем не нравится.
– Предполагается, что мы защищаем граждан САС, рядовой. Разнося в хлам коммунальные высотки, мы никого не убедим, что хорошо справляемся с этой работой.
Я чувствую, как к лицу приливает жар.
– И какого черта, по-вашему, я должен был делать, майор? У вас же есть телеметрия с наших компьютеров, да? Может, мне надо было вежливо попросить, чтобы в нас перестали оттуда стрелять?
– Я думаю, что вы могли отреагировать соразмерно, – говорит майор. – У вас было и другое оружие, помимо термобарических ракет.
– Ну, я вроде как торопился, и у меня не было времени, чтобы читать надписи на ярлыках, сэр.
– Очень жаль, – говорит майор Унверт. – Теперь мне приходится выкручиваться перед начальством и журналистами, и уж поверьте мне, я этим совсем не доволен.
«Да насрать-то мне, чем ты там недоволен», – думаю я. Мне хочется сказать это вслух, но я решаю промолчать. Его место – на верхушке батальонной пищевой цепочки, мое – в самом низу. Как бы они ни решили со мной поступить, я не хочу это отягощать еще и оскорблением офицера.
– Я делал свою работу, майор. Мой отряд попал в передрягу, и я уничтожил угрозу. Вот и все, что я могу сказать.
Внутри меня все горит от ярости. Этот засранец в своей отутюженной униформе класса А, с ленточками диванного героя, был, наверное, в С2 в Шугхарте, когда нас расстреливали жители Детройта, и если и видел сражение, то только с корабельных камер да через телеметрию отрядных командиров. Его не было с нами, когда нас косили из внезапно появившихся пулеметов, и ни одна из тысяч выпущенных той ночью пуль не была нацелена в него. Ему не пришлось никого тащить через полукилометровую боевую зону, кишащую озлобленными бунтарями. Внезапно мне хочется схватить его за лацканы безупречной униформы и вломить ему лбом прямо в лицо.
Майор, видимо, чует резкий перепад моего настроения, потому что он чуть отступает от кровати.
– Что ж, время для подробного разбора еще будет, – говорит он. – Мы поговорим с вашим командиром и остальными членами отряда, когда вы вернетесь в Шугхарт.
– Жду с нетерпением, – говорю я. – Тогда мы, наконец, выясним, что за гений заставил нас пилить к площади пешком, когда половина отряда была убита или ранена. Прикольно было, когда нас расстреливали.
Майор Унверт прищуривает глаза. Мой ответ, кажется, запустил в нем какие-то начальственные рефлексы, он выпрямляется и заводит руки за спину, локтями наружу, как будто стоит на плацу.
– Судя по тому, что я читал в вашем личном файле, мистер Грейсон, вы – рядовой-рекрут первого отряда первого батальона роты Браво. Не припомню, чтобы вы присутствовали на офицерских совещаниях, так что это, видимо, до сих пор так.
Я не отвечаю и просто сверлю его взглядом.
– Вы служите в Территориальной армии и обязаны безоговорочно следовать приказам вышестоящих офицеров, как бы сильно вы не расходились во мнениях. Если это для вас слишком сложно, дайте мне знать, и я сообщу в отдел личного состава, что вы изменили свое решение о службе в рядах армии.
Я знаю, что он гонит пургу – ТА не разрывает контракты ни с кем из прошедших Начальную подготовку, разве что солдата покромсают так, что лечение выйдет слишком дорогим. Если кто-то серьезно облажается, его просто отдадут под трибунал и запрут в карцере. Но у меня нет никакого желания обсуждать свод военных законов с этим тыловым говнюком, так что я молчу. Майор Унверт воспринимает тишину как знак покорности:
– Итак, когда вас выпишут отсюда, вы прибудете обратно в Шугхарт и явитесь к ротному сразу же, как только очутитесь на базе. Если вернетесь после отбоя, доложитесь в казарме. Ясно?
– Так точно, сэр, – отвечаю я.
– Хорошо, – он оглядывается с явным недовольством на лице. Не знаю, раздражает ли его относительный комфорт моей одиночной палаты или то, что он опустился до спора с солдатом, у которого даже знака отличия на воротничке еще нет.
– Пока что это все, – говорит он и поворачивается к выходу. – Я вернусь позже, чтобы получить от вас подробный доклад. Вольно, рядовой.
«Отличный мотивирующий визит», – думаю я, когда за ним закрывается дверь.
Следующие два дня – только еда, медосмотры и долгие периоды скуки. Я уже не так сильно накачан лекарствами и не нахожусь в состоянии непрерывной приятной сонливости, поэтому нехватка развлечений в конце концов заставляет меня посмотреть новости.
Я включаю голоэкран на дальней стене, и на пустой белой поверхности возникает интерфейс Сети. Выбираю новостной канал из тех, что не были доступны в маминой квартире в КК. Там рекламируют штуки, каких я никогда не видел и уж тем более не смог бы себе позволить: куртки из всепогодного волокна, подстраивающие цвет и узор под настроение хозяина, персональные коммуникаторы, выглядящие как техника будущего по сравнению с нашими монохромными ПП, и закуски, похожие на съедобные драгоценности. Я всегда знал, что существуют два мира: убогое обиталище коммунальных крыс и чистенький мир среднего класса и богачей; этот второй стал куда заметнее с тех пор, как я попал в армию.
Я запрашиваю новости из Детройта за последнюю неделю. Компьютер выдает подборку движущихся картинок. Я выбираю ту, что начинается с ночной съемки с воздуха, откидываюсь и смотрю видео.
«…Демонстрации против недавних изменений в составе Стандартного Пищевого Пайка. Власти полагают, что причиной взрыва послужило незаконное изготовление запрещенных стимуляторов. Трое граждан погибли, еще семнадцать получили ранения, в том числе тяжелые. Из-за продолжающихся народных волнений спасатели смогли добраться до места лишь спустя сорок восемь часов. Власти напоминают жильцам кластеров, что работа коммунальных и аварийно-спасательных служб приостанавливается на время волнений, угрожающих здоровью сотрудников».
Новостной сегмент кончается, и я запускаю второй, потом третий. Во всех, в принципе, одно и то же. Сначала некие волнения во время народного собрания, а потом взрыв жилой высотки в КК, убивший и покалечивший несколько людей. Причина неизвестна, есть подозрения в незаконной наркоторговле.
Я снова сажусь и убираю звук, потом выключаю и сам экран. Стена напротив снова обретает унылый и стерильный белый цвет.
Почему они не говорят ничего о погибших солдатах? Только в нашем отряде погибло двое, и я знаю, что третий отряд потерял еще больше. Они даже не упомянули о бунтовщиках, которых мы убили. Я не вел им счет, но я помню, как много мы стреляли. Я знаю точно, что мы убили сотни гражданских – да, вооруженных повстанцев, которые пытались нас прикончить, но все же обитателей КК и граждан САС. Похоже, в новостях упоминают лишь минимально правдоподобное количество жертв, которое могло быть в обвалившемся здании, и дают этому самое примитивное объяснение, какое возможно. Я не питаю теплых чувств к вооруженным ублюдкам, которые стреляли в нас и вынуждали к ответному огню из превосходящего оружия, но вот высотка впивалась отравленным шипом в мою совесть с тех пор, как я увидел рушащиеся друг на друга этажи. Не все люди внутри были бунтовщиками, но я убил их. Случайно, разумеется, но все же они мертвы, и я был тем, кто нажал на кнопку пуска. Они не подорвались в нелегальной химлаборатории. Я знаю, что армии это известно – черт, да камеры наших шлемов записали все в высоком разрешении и в 3D!
Так почему они притворяются, что не знают? Почему уверяют, что взрыв высотки был случайностью?
Я вспоминаю все новости, что смотрел, пока жил с мамой в КК. Если все дурные вести так смягчают, чтобы у народа резьбу не сорвало, значит, дела наши куда хуже, чем я думал.
Чуть позже мне удается покинуть палату, и настроение становится получше. Капрал Миллер достает для меня кресло-коляску с электроприводом и после небольшой лекции о принципах вождения и больничных ПДД выводит меня на первую прогулку.
– Куда хочешь пойти? – спрашивает она, пока мы катимся по коридору. Во всем госпитале такая же минималистическая обстановка, как в моей комнате, – мебель из нержавейки, белые стены без украшений и ковровое покрытие унылого асфальтового цвета.