– Не знаю. Есть здесь место, куда стоит сходить? Желательно, чтобы там были цвета поразнообразнее.
– На верхнем этаже есть комната отдыха, на нижнем – кафетерий. Можешь попробовать твердую пищу, если хочешь. Доктор говорит, твой кишечник уже должен с ней справляться.
– Заманчивое предложение, – говорю я. – Кормежка приличная?
– О да. Традиционный армейский набор выпечки и три варианта кофе, – отвечает она с легкой улыбкой. – Мы не экономим на питании наших гостей.
– Тогда пойдем. Умираю как хочу чего-нибудь наконец пожевать.
Кафетерий выглядит повеселее, чем остальной госпиталь. На подоконниках окон-проекций – горшки с пластиковыми цветами. За окнами – тихий пляж, что, скорее всего, ни капли не похоже на реальный пейзаж снаружи. Я знаю, что на берегах Великих озер немного осталось незасоренных мест, и если что и сохранилось, то в богатых пригородах, а не рядом с военным объектом.
Вдоль одной из стен кафетерия – стойка с едой. Комната выглядит как уменьшенная, более уютная версия столовки в Шугхарте. Она уставлена столиками на двоих. За некоторыми жуют пациенты, все в таких же зеленых больничных пижамах, как и я.
Когда мы с капралом Миллер направляемся к стойке, от одного из столиков доносится знакомый голос:
– А Грейсон, как всегда, сразу бежит жрать.
Я оборачиваюсь и вижу неподалеку сержанта Фэллон. Она сидит в таком же кресле, перед ней стоят чашка с кофе и пустая тарелка.
– Привет, сержант!
Я изменяю курс и подкатываюсь к ней. Она устало улыбается мне:
– Я думала, Грейсон, что тебе хана. Когда ты лежал на носилках, видок у тебя был не самый лучший.
– Я тоже думал, что отброшу копыта, – киваю я. – Док говорит, через броню прошло две флешетты. Одна пробила легкое, вторая прошла через кишки.
– Хреново, – говорит она. – Зато «Пурпурное сердце» тебе обеспечено.
– Сомневаюсь, – говорю я. – Батальонный начальник разведки только что взгрел меня за то, что я выстрелил из ракетницы в ту высотку. Не думаю, что мне в ближайшее время светят какие-то медали.
– Майор Унверт? Бесполезный жиробас. Я однажды вмазала ему по его тупой роже, когда еще была взводным, а он – капитаном. До сих пор не верю, что эту бестолковую кучу сала повысили.
Она смотрит на капрала Миллер, подошедшую со мной к столику:
– Можете оставить его со мной ненадолго, капрал. Сходите развейтесь где-нибудь, ладно?
– Я не против, – дружелюбно отвечает капрал Миллер. – Вернусь минут через двадцать. Только отжиматься не вздумайте, пока меня не будет, хорошо?
– Не беспокойтесь, – говорю я. – Если пойдете к стойке, принесете мне чего-нибудь перекусить?
– Пожелания есть?
– Да нет, берите на свой вкус, – говорю я.
– Без проблем.
Капрал Миллер уходит, сержант Фэллон провожает ее усталым взглядом. Мой командир выглядит маленькой, как будто оставила часть себя на улицах Детройта. Я перевожу взгляд на ее голень, покалеченную пулеметным огнем, и вздрагиваю, увидев, что ее больше нет. Правая нога сержанта Фэллон заканчивается сразу под коленом, и пустая штанина ее пижамы аккуратно сложена и приколота к бедру.
– Ага, ее отрезали, – говорит она, заметив мое лицо. – Пуля сделала из костей шрапнель. Осколков было недостаточно, чтобы собрать все заново. Меня уже вписали в очередь на протез. Я слышала, титановый сплав будет покруче мяса и костей.
– Я думал, с таким ранением сразу увольняют, – говорю я.
– Только если у тебя нет громадной медали на синенькой ленточке, – отвечает она. – С ней тебе и не такое спустят. Я могу шлёпнуть по паре офицеров в год без всяких последствий.
Я смеюсь и качаю головой:
– У меня как раз есть один на примете, если вы еще не набрали квоту.
– Когда этот говнюк придет в следующий раз, требуй военного адвоката и ни слова не говори, пока его не приведут, понял?
«Я должен был сам догадаться», – думаю я.
– Так и сделаю. Он не говорит мне, что случилось с остальным отрядом, и я не могу подключиться к АрмНет, чтобы отправить сообщение.
– Что, серьезно? – сержант Фэллон наклоняется вперед. – Они заблокировали твой ПП?
Я киваю, и она с отвращением качает головой:
– Не открывай рта, пока рядом не будет юриста, Грейсон. На тебя хотят что-то спихнуть. Ты все делал правильно, находясь в этой жопе, так что не дай им себя утопить.
– Не думаю, что это в моих силах, сержант.
– Ну, это мы еще посмотрим. Куда тебя здесь поселили?
– Палата три тысячи шесть, – говорю я. Небольшая тревога, которую я ощущал после визита майора Унверта, внезапно возрастает.
– Стрэттон и Патерсон мертвы, – говорит сержант Фэллон неожиданно бесцветным тоном. – Хансен в больнице с новым плечевым суставом. Остальные уже вернулись в батальон, но, насколько я знаю, их держат под домашним арестом, как будто мы какой-то штрафбат.
– Видимо, это все из-за меня, – говорю я. – Не надо было стрелять той ракетой. Блин, да я даже не знал, что у меня заряжена термобарическая. Просто прицелился и выстрелил.
– И знаешь, что, Грейсон? Я бы сделала точно так же, и любой из нашего отряда тоже. Даже не сомневайся в этом. Просто отдел по связям с общественностью перепугался из-за того, что в Сети чем-то недовольны. Все уляжется.
– Не знаю, сержант. Майор, кажется, серьезно решил свалить все на меня.
– Это мы еще посмотрим, – повторяет она. – Может, я перекинусь с ним парой словечек. Мы с майором Унвертом старые приятели.
– Если меня посадят, скажете ребятам, что это не я обосрался, хорошо?
– Не беспокойся, – говорит она. – Если тебя сольют, об этом узнает весь батальон, поверь мне. Мы не бросаем своих на съедение гражданским трусам-чинушам.
От ее слов мне становится чуть легче, но я все равно чувствую себя так, словно над моей головой занесен меч. У сержанта Фэллон серьезное влияние в батальоне – не так много в войсках живых людей с Медалью Почета, поэтому ее очень ценят как важный батальонный трофей – но все же она только штаб-сержант.
– А правда, что вы сами выбрали назначение, когда вам дали медаль? – спрашиваю я.
– Угу, – говорит сержант Фэллон. – Это часть комплекта. Ты получаешь ежегодное пособие до конца жизни. Тебе дарят красивый синий флаг в симпатичном деревянном футляре, и даже офицеры должны отдавать тебе честь. А если ты захочешь перевестись на новое место службы, тебе обязаны его предоставить. Место капитана звездолета не получить, конечно, но если бы я захотела водить танк или летать на десантном корабле, им пришлось бы отправить меня в танковое или авиационное училище.
– И почему вы не перевелись?
– Не хотела бросать своих ребят, – говорит она и пожимает плечами. – Новая служба значит всего лишь, что придется разгребать новое дерьмо. Предпочитаю заниматься привычным дерьмом. Наверное, мне просто не хотелось снова чувствовать себя новобранцем. Черт, да ты можешь себе представить штаб-сержанта в летной школе? За партой вместе со всеми этими салагами только из учебки?
Я пытаюсь вообразить, как бывалая вояка сержант Фэллон сидит на лекции по межзвездным полетам или корабельной технике безопасности, а остальные студенты пялятся на ленточку ее Медали Почета, и с улыбкой качаю головой.
– А почему вы не выбрали увольнение? Забрали бы выплату и вернулись домой.
Сержант Фэллон смотрит на меня так, будто я только что предложил ей раздеться и сплясать нагишом на столе.
– Куда вернуться? Ты думаешь, кто-то демобилизуется после пяти лет? Ты знаешь процент остающихся в армии?
Я качаю головой.
– Девяносто один процент, Грейсон. Девяносто один из ста дотянувших до шестидесятого месяца в конечном итоге продолжают службу. Ты думал, что заберешь деньги и свалишь после пяти лет?
– Да, – сказал я. – Разве остальные не так думают?
– С деньгами, которые тебе выплатят? Хрен ты что на них купишь в реальности. Ты пойдешь на дембель рядовым первого класса, может, капралом, это полмиллиона баксов за пять лет. С такими деньгами не получить муниципального жилья и не купить чего-то больше чулана в пригороде. И уж тем более этого ни фига не хватит на место в колониальном корабле. И даже если ты вернешься в КК – что, думаешь, там бывшего пехотинца примут с распростертыми объятиями?
– Не знаю, – говорю я. – Мой отец служил в ТА, но его почти сразу вышвырнули. Других ветеранов я не встречал.
– Потому что на это есть причины, Грейсон. Черт, да мы только в прошлую пятницу положили несколько сотен коммунальных крыс. Как, по-твоему, они сейчас относятся к армии? Каждый раз, когда города иждивенцев выходят из-под контроля, туда отправляют ТА. Как думаешь, что с тобой случится, когда ты вернешься домой с барахлом в вещмешке и миллионом долларов Содружества на госбанковской карточке?
Я прикусываю губу. Все, что она говорит, очень логично, и я чувствую себя болваном, потому что не думал об этом. В нашем КК нет недавних отставников – люди, ушедшие на Начальную подготовку, никогда не возвращаются. Мне всегда казалось, это потому, что они не хотят возвращаться, а не потому, что не могут.
– Нет, мы все попались в тот момент, когда подписали документы в учебке. Ты не можешь вернуться домой после пяти лет, у тебя нет денег, чтобы сделать что-то еще. Ты заключаешь контракт еще на шестьдесят месяцев, а потом еще. Не успеешь оглянуться – а ты уже бессрочник. Зарабатываешь плату за десять лет, за пятнадцать, а потом думаешь, что теперь уже можно и до двадцати дотянуть.
Она смотрит на меня и водит пальцем по ободку чашки.
– Они знают, что большинство из нас запишется снова. И серьезно, на что мы сгодимся в нормальной жизни? Последние одиннадцать лет я воевала. Я разбираюсь в тактике мелких подразделений. Я знаю, как взрывать все к чертям и убивать людей. Можешь меня представить продавцом в магазине?
– Нет, не могу, – говорю я. – Распугаете всех покупателей.
– Это больше не наш мир, Грейсон.
Я в любом случае не собирался возвращаться в КК. Там ничего для меня не осталось, он перестал быть моим миром, как только я взошел на борт летевшего в учебку шаттла. Но у меня в голове царила туманно-прекрасная мечта об увольнении из армии лет через десять и покупке дома в пригороде для среднего класса, где не придется бояться, что тебя пырнут ножом из-за паршивого еженедельного пайка. Теперь я осознаю, что понятия не имел, насколько серьезным окажется разрыв с прежней жизнью.